Читать «Кенигсберг» онлайн

бессмысленен. Оба умеют, оба нужны. Вопрос в том, куда их направить». И все замолчали, потому что это было правдой.

Вспомнили и то, как Николай Юсупов, утончённый и ироничный, рассказывал о каком-то французском поэте, а Петер Крайцер, педантичный и прямой, ответил, что поэты — это хорошо, но лучше бы французские пушки. Юсупов только улыбнулся и сказал: «Пушки тоже поэзия, просто громче». И даже Строганов, обычно сдержанный, хмыкнул.

Хороший был вечер. Тёплый. Человеческий. И оттого особенно ценный — потому что таких вечеров впереди будет мало.

И вдруг Родька, будто вспомнив что-то важное, хлопнул ладонью по столу так, что кружки подпрыгнули:

— А Фридрих-то не уехал!

Я не смог сдержать смех — слишком уж это было в духе Родьки: выдать самую очевидную вещь так, будто раскрыл заговор века. Он мог бы три часа следить за подозрительным курьером, а потом объявить главную новость: «А ведь король-то остался!»

— И где он? — спросил я, уже зная ответ.

— Да мы его в комнате положили, — спокойно ответил Родька, словно оправдываясь. — Ну, он же сам не хотел…

— Что — не хотел? Спать? Или уезжать? — уточнила Анна, заплетая последнюю ленту.

— Ну… и то, и другое, — Родька почесал затылок. — Сначала не хотел спать — сидел, пил, расспрашивал. Потом не хотел уезжать — тоже сидел, пил, расспрашивал. Ну мы и решили: пусть лежит. Утро вечера мудренее.

— Родька, — я посмотрел на него с искренним восхищением. — Ты уложил Фридриха Второго спать. Ты понимаешь, что ты сделал?

— А что? — он пожал плечами. — Человек устал — человек лёг. Я что, должен был его в седло тащить?

Анна прыснула:

— Ты бы ещё колыбельную ему спел.

— Не дошло дело, — серьёзно ответил Родька. — Но если бы попросил — спел бы. Я человек простой.

Я махнул рукой:

— Ладно, пусть спит. Сегодня у нас совещание, а потом мы с ним всё обсудим. И, Родька…

— Что?

— Не вздумай его будить. Просто… присмотри, чтобы он не сбежал раньше времени.

Родька кивнул с видом человека, которому поручили стратегическую задачу:

— Не сбежит. Яков у двери стоит. Куда он денется.

К десяти часам все были на местах.

Новгородцы привычно перекрыли все выходы и входы — не для того, чтобы кого-то задержать, а чтобы никто не помешал. Они делали это тихо, незаметно, привычно — как дышали. Тихон проверил окна, Степан — запоры, Мирон встал у лестницы, скрестив руки на груди и глядя в пространство с тем спокойным равнодушием, которое почему-то пугало людей больше, чем любой окрик.

В комнате, где мы собрались, пахло воском, деревом и холодным железом — запах порядка и готовности. На столе лежала карта, разложенная так, что каждый мог подойти и увидеть. Румянцев стоял у неё, чуть склонив голову, будто прислушивался к самому воздуху — или к чему-то внутри себя, к тому безошибочному чутью, которое отличало настоящего полководца от просто способного офицера. Пётр Александрович был спокоен, собран и деловит, как всегда. Он не любил лишних слов, не любил позы, не любил, когда говорили дольше, чем нужно. Зато каждое его слово весило ровно столько, сколько стоило.

Суворов, напротив, был собран и прям, как штык. Александр Васильевич стоял, чуть покачиваясь на носках, и в его глазах горел тот самый огонь, который знавал и любил весь полк. Он был проще Румянцева в обращении, горячее в слове, но за этой горячностью стоял ум, который видел бой не как хаос, а как систему — систему, которую можно и нужно контролировать.

Бек Черкасский и Шешковский держались чуть позади. Бек Черкасский — невысокий, подвижный, темноволосый, с живым умом и привычкой мгновенно оценивать обстановку. Он принадлежал сразу нескольким мирам — русскому, кавказскому, военному — и потому видел больше, чем любой из нас по отдельности. Шешковский — другой породы: тихий, незаметный, с глазами, которые запоминали всё. Степан Иванович был из тех людей, о которых говорят «он знает больше, чем говорит». И это было правдой.

Я сел во главе стола, Анна — справа от меня, чуть позади, как всегда. Она не вмешивалась в военные дела, но слушала. И я знал: потом, наедине, она скажет мне что-то, что я мог упустить. Она всегда замечала то, что ускользало от генералов — не тактику, а людей. Их настроение, их тревогу, их сомнения.

— Начнём, — сказал я. — Докладывайте.

Бек Черкасский шагнул вперёд первым, коротко и чётко:

— Бригада к маршу готова.

Три слова. В них — вся его уверенность. И всё-таки я видел: за этими словами стояли бессонные ночи, проверенные подводы, пересчитанные патроны, накормленные лошади и бойцы, которые знали, куда идут и зачем. Это не «готова» на бумаге. Это «готова» по-настоящему.

Шешковский чуть наклонил голову — его привычный жест, означавший: я тоже скажу, но короче.

— На дорогах всё спокойно. Активности не отмечено. Казаки и калмыки держат всё под контролем. Ни один всадник не пройдёт без ведома.

— Это хорошо, — кивнул я. — Это очень хорошо.

И это действительно было хорошо. Потому что «спокойно» в Пруссии, где мы стояли оккупационной армией, значило куда больше, чем «спокойно» в России. Здесь каждый камень помнил войну, каждый крестьянин мог быть шпионом, а каждый немецкий офицер — будущим союзником или будущим врагом.

Суворов, не дожидаясь вопроса, шагнул к карте:

— Дивизия к маршу готова. Но сперва надо провести выпуск гвардии.

Он сказал это с той прямотой, которая была его фирменным стилем. Суворов не намекал, не ходил вокруг да около. Он говорил, что видел, и предлагал, что считал нужным.

Я кивнул:

— Сколько?

Румянцев шагнул вперёд, и его голос зазвучал ровно, без пафоса, без рисовки — как доклад человека, который знает цифры лучше, чем собственное имя:

— В Пруссии у нас сейчас сто двадцать тысяч человек. В том числе тридцать тысяч иррегуляров и девяносто тысяч регуляров. Это примерно пять тысяч офицеров.

Я переварил цифру. Сто двадцать тысяч. Это была армия, которая могла решить судьбу континента. И она стояла здесь, на чужой земле, и ждала команды.

Суворов подхватил, чуть оживившись:

— С нами пять тысяч гвардейцев. Выпустить можно половину.

— Половину — это две с половиной тысячи, — сказал я, глядя на карту. — Много.

— Мало, — возразил Суворов, и в его голосе проскользнула та нотка, которую