Читать «Кенигсберг» онлайн

дороге, как змея по старому гребню. Десять дней мы ползли от Пскова, и я уже знал эту дорогу лучше собственной подписи: канавы справа, березы слева, грязь везде.

Двадцать тысяч кавалеристов. Когда смотришь на них сверху — с пригорка, с торчащей из поля ветряной мельницы, — это гигантское серое животное, которое дышит, шевелится и оставляет за собой дым костров, запах конского пота и раскисшую колею шириной с небольшую реку. Когда находишься внутри — это просто вечность из копыт, сырости и песен, которые поют на пятый куплет невпопад.

— Скучаешь? — Анна подъехала вплотную, подобрала поводья и посмотрела на меня с той усмешкой, от которой у людей обычно пропадает дар речи. У меня дара речи не было никогда, поэтому я только вздохнул.

— Скучаю по горячей воде.

— Тираны никогда не думают о своих подданных. — Она кивнула на колонну. — Двадцать тысяч людей мокнут в грязи, а ему воды горячей.

— Двадцать тысяч людей стоят полуш ротации и ждут момента, чтобы самим набрать воды горячей в мой дом. В этом и состоит прелесть самодержавия, Анют.

Родион, ехавший слева, сплюнул под коня с точностью старого стрелка.

— Говорят, — сказал он, — до Новгорода два перехода. Дорога торная, торгашами битая. — Он помолчал и добавил: — Мой дед по этой дороге соль возил.

— Дед, который пил? — уточнила Анна.

— Который возил соль, — без выражения ответил Родион. — Пил дядька.

Впереди отряда, на полкорпуса, ехал Суворов — небольшой, острый, с лицом, похожим на сжатый кулак. Он вдруг повернулся в седле:

— Ваше Величество. Разговор у меня.

— Езжайте сюда, Александр Васильевич. Место рядом с императором свободно, поскольку император сейчас разговаривает с грузчиком.

— С бывшим грузчиком, — поправил Родион.

— С бывшим грузчиком, ставшим моим человеком, — поправил я. — Это, заметьте, позиция повыше, чем у некоторых генералов.

Суворов подъехал, скосил на Родиона взгляд, который обычно достается нерадивым юнцам, и ничего не сказал. Значит, принял. У него это называлось «осмотреться», а у меня — «нашлась еще одна мама».

— Новгород стоит без гарнизона приличного, — сказал Суворов. — Мятеж там душить нечем, да и некому душить, слава Богу. Но порядок навести надо. Канцелярии разогнаны при прежних, писарь в губной избе пьет с фельдшером, а потом фельдшер пьет один, потому что писарь его бьет. Найдено было.

— Кем найдено? — спросил я.

— Тихоном. — Суворов кивнул в сторону Тихона Лешего, который на этот момент умудрялся ехать на коне, свесив ногу, и жевать соломинку. — Лешему отдали двоих в строгий дозор. Из них один пьет больше всех, а второй пишет донос на первого. Работы у них, стало быть, хватает.

Анна хихикнула. Мирон Крюков, ехавший позади, гулко сказал:

— У нас в Новгороде всегда так было. Зима придет — и все пьют. Соль возят — пьют. Рыбу возят — пьют.

— А чем летом занимаются? — спросил я.

— Ждут зимы.

Колонна за нами пела. Пела она одну и ту же песню уже три перехода, и я, как император, имел все полномочия объявить ей войну, но решил не искушать судьбу: армия, которая поет, не думает о том, чтобы в кого-то стрелять. Даже в меня.

Справа поднялся над полем Смоленских потухший могильник, слева — река, узкая, темная, с уже вставшим по краям льдом. Ноябрь 1762 года был суров и честен: снег падал не для красоты, а потому, что положено.

— Данил, — вдруг сказала Анна тихо, не для всех. — А тебе не страшно? Скоро Россия.

Я посмотрел на нее. Лицо у нее было тонкое, обветренное, рыжие брови чуть сдвинуты — она всегда так смотрела, когда я ей врал. И когда не врал тоже.

— Страшно, — сказал я. — Именно поэтому я и позвал в дорогу столько народу. Если бы мне не было страшно, я бы поехал один и сэкономил казне четыреста подвод.

Она усмехнулась — и тут же в стороне загалдели молодые. Борис-Порфирий Шереметев, рыжий, как его мать, и еще более рыжий от мороза, что-то кричал Ефрему Ефремову про то, что донской конь гоняет петербургского, как гончая зайца. Николай Юсупов ехал рядом с Николаем Бековичем-Черкасским и объяснял ему что-то, изящно размахивая рукавом, — Черкасский слушал с лицом человека, которому объясняют, как правильно падать в пропасть.

— Ну и взяли вы к себе, — заметил Родион. — Веселое войско.

— Веселое войско берет города. Угрюмое войско их теряет.

— А каких теряет? — спросил Тихон.

— Любых, Тихон. Любых. Поэтому войско должно быть угрюмое только по средам.

А вечером, когда встали лагерем, я грел руки у костра и смотрел на звезды. Где-то там, за бесконечной чернотой, была станция, Нэйро, моя кухня, моя старая жизнь. Здесь был лес, дым, мои люди и Анна, которая уснула прямо на шинели, сидя у огня, и которую я аккуратно перенес в шатер, стараясь не разбудить.

— Опять ты, — сказала она, не открывая глаз.

— Опять я.

— Опять спрятал меня от мира.

— Мир мне не выдали. Найду сам — и покажу.

________________________________________________________________________________________________

Двадцать ноября 1762 года.

Новгород открылся нам за поворотом, из-за сосновой гривы — и я впервые за десять дней остановил коня просто так, чтобы смотреть.

Кремль стоял над Волховом, темный, тяжелый, с Софийской главой, покрытой тусклым свинцом. Валы. Стены. Большие города на Руси не размениваются на прелести — они стоят и смотрят. А когда-то, я знал это точно, этот город был так велик, что его звали Господином. Не «городом», не «столицей» — Господином.

— Загасили его, — сказал Родион, подъезжая рядом. — Иван Грозный в полтораста лет до нас прошел. Потом чума. Потом смута. Потом опять чума.

— А теперь не загасим, — сказал я.

— Не думал, что Вы такой, — отозвался Родион. — Но пусть будет так.

Анна сняла шапку и втянула воздух. Дым от печей. Река. Сено. Чуть-чуть — капуста.

— Пахнет домом, — сказала она.

— Пахнет навозом, — уточнил Родион.

— Это одно и то же, — заметила Анна. — Просто одно дорогое, а другое дешевое.

Впереди нас ждали. Я понимал это по тому, как стояла дорога: на въезде по обе стороны толпились люди, старики в шапках, бабы в платках, ребятишки на заборах. Кто-то держал иконы. Кто-то держал