Читать «Кенигсберг» онлайн

хлеб-соль на рушнике. Кто-то держал бороду и молчал.

Новгород всегда был своеобразен. Когда-то он князей выбирал и гнал. Здесь говорили не «государь», а «Господин Великий Новгород» — и имели в виду город, а не человека. Здесь когда-то перекололи сажени собственной свободы и потом триста лет учились не вспоминать об этом вслух.

Мы въехали медленно. Не по приказу — просто я дал знак, и вся колонна перешла в шаг. Двадцать тысяч всадников, шагающих шагом, — это не тишина. Это река без волн.

У ворот встречали. Голова городской, посадские, попы, купечество. Напротив них стояли бабы, которые не собирались ничего говорить, а просто смотрели и, я готов был поспорить, слегка усмехались в платки.

— Ты опять что-то задумал, — тихо сказала Анна, подъехав рядом.

— Я ничего не задумал.

— Ты остановил коня и слушаешь не их. Ты слушаешь город.

— Анют.

— Да.

— Отойди на два корпуса. Я собираюсь вас всех собрать на площади.

Она посмотрела на меня долго. Потом усмехнулась — вот так вот, сразу, — и отвела коня. Посыльные рванулись в город. Копыта ударились о мостовую, подковы забили по брусчатке, и пошло, и пошло: люди, лошади, фельдъегери, вторые люди, третьи.

Я смотрел им вслед и улыбался.

— Ваше Величество, — подошел Юсупов. — Хотите поговорить с городом.

— Борис Григорьевич, — сказал я. — Я хочу поговорить с городом. И еще хочу предложить кое-что Вашему роду. Но позже. Сначала — город.

— Понял, — сказал он и не спросил ни о чем. За что я его и ценил его.

_________________________________________________________________________________________________

Софиевская площадь перед Кремлем была большая, широкая, вымощенная булыжником, который был когда-то черным, а теперь был просто мокрым. Перед помостом, наскоро сбитым из тесаных бревен и козлов, стояли люди. Стояли плотно, но не толпой — как всегда стоит город, когда его зовут.

Город русов. Господин. Меня это поразило: они не кричали, не рвались, не молились громко. Они просто смотрели. Смотрели так, как смотрит человек, у которого много раз было отнято то, что ему обещали.

Я вышел на помост в простой шинели, без украшений. Ошибочно, наверное, следовало надеть корону — но я знал: если надеть корону, они увидят корону. Если выйти в шинели — увидят меня.

Рядом встал Борис Григорьевич Юсупов. За помостом, чуть в тени, — Суворов, Долгоруков, ближние. Новгородцы — Родион, Мирон, Тихон, Степан, Яков, Фрося, Груня, Дарка — встали чуть сбоку, отдельно, потому что всегда есть отдельно стоящие люди, у которых своя история с этой землей.

— Борис Григорьевич, — сказал я тихо, не для всех. — У меня есть просьба и предложение.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Новгород надо поднимать. И Киев тоже. Твой род возьмет в управление два этих великих города, помимо Нижнего Новгорода. Но ты мне нужен в столице — на позиции вице-канцлера. А твои родичи помогут нам в Новгороде, Нижнем и Киеве.

Он молчал. Мог бы говорить — но он молчал, потому что это было предложение, а не приказ, и он, как умный человек, понимал разницу.

— Возьмем, — сказал он наконец. — Не подведем.

— Знаю.

Я повернулся к народу. Сюда смотрели тысячи глаз: стариков, баб, купцов, чернецов, солдат, мальчишек на заборах, девчонок за огородами, попов, писарей, лоцманов, вдов.

— Люди Новгородские, — сказал я громко.

Площадь притихла. Не замолчала — притихла.

— Я император России. Я Романов. И я Рюрикович.

Кто-то на площади втянул воздух. Кто-то перекрестился.

— Негоже вам быть без князя. Негоже Господину Великому Новгороду жить без имени. Потому я предлагаю вам князя. Себя. Я сам стану вашим великим князем, как были когда-то Ярослав, Владимир, Александр. И будет вновь Великое княжество Новгородское.

Площадь молчала.

— Но вы должны сами решить. Один раз. Я жду.

И вот тут я замолчал. И вот тут вся площадь замолчала тоже. Снег падал редко, крупный, медленный. Волхов за стенами дышал мокрым ветром.

Старик в переднем ряду — бородатый, с посохом, в сюртуке, каких не носят уже сорок лет — поднял голову и посмотрел на меня снизу вверх.

— Император и Рюрикович, — сказал он громко, на всю площадь. — А что нам от того, коли он Рюрикович? Он нас приведет или продаст?

— Дед, — что-то сказал ему сосед.

— Да пусть, — огрызнулся старик. — Спрошу.

— Ничего не продам, — ответил я. — Ни тебя, ни твоих внуков, ни твоей земли. Напротив — верну. И послушаю тебя, дед, как слушал бы своего.

Старик помолчал. Потом повернулся к соседям:

— Ну, слышали?

И площадь вдруг взорвалась. Не сразу, не разом — как лавина, которая начинает со скрипа в горах, а потом берет и рушит.

— Даниила в великие князья!

— Да здравствует Великий Новгород!

— Государь! Государь!

Я слушал. Я действительно слушал — потому что никогда не понимал, что чувствует человек, когда его зовут своим, и хотел это знать.

Потом я поднял руку. И площадь утихла — не сразу, но утихла.

— Так тому и быть, — сказал я. — Великое княжество Новгородское под управлением императора России.

И — потому что нельзя остановиться на полуслове, если начал —

— Вы понимаете, люди Новгородские, я в столице. А на месте вам нужен умный и верный. Такой, как Борис Григорьевич, князь Юсупов. Его род станет управлять вами от моего имени. В городе будет еще наместник правительства и выборный глава — от земли, от вас, от торга и ремесла. И скоро в городе будет своя гвардия: славный Астраханский полк переберется сюда.

Тишина.

— И еще, — сказал я, — вам будет дано право, как встарь. И люди ваши будут слышны в столице.

И он замолчал. И народ замолчал.

А потом с площади — не криком, а именно с этой тишиной — пришел ответ. Пришел через узкую улицу у Софии, через сотню дворов, через тысячи глаз: город понял, что он пришел. Что он действительно пришел.

Я посмотрел на Анну. Анна смотрела на меня, стоя чуть позади, и не улыбалась. Просто смотрела. И в этом взгляде было все, что я хотел услышать.

_________________________________________________________________________________________________

Потом был Кремль, большая зала, свечи, карты на столе, мокрые сапоги, вино, которое никто не тронул, и разговор.

— Род Юсуповых, — сказал я, — наследные князья Новгородские от имени императора.

Борис Григорьевич кивнул