Читать «Кенигсберг» онлайн

— медленно, как кивают в таких случаях сановники, понимающие, что от этого кивка зависит судьба пятнадцати человек.

— Город надо поднимать. Все мерно. Хлеб, дом, торги, каналы, дороги.

— Понял, — сказал он.

— И скоро в городе станет сильно больше людей. Придет бригада. Не только астраханцы — почти пять тысяч человек. И это еда, обмундирование, обслуживание, жилье. Уже одно это подстегнет город.

— Понял.

— И развитие. Развитие, Борис Григорьевич. Мануфактуры. Торговля. Я готов перевести в город часть государственных крестьян — но нужна работа. Будет работа — будут люди.

И тут все замолчали.

Мирон Крюков, державшийся у стены, сказал глухо:

— Будет работа — будет и хлеб.

— Точно так, — сказал я. — Будет и хлеб. И мануфактуры. И сукна, и полосное железо, и речное судно, и речное торговое судно. И школы. И лазареты.

— А со временем?

— А со временем все то, чего у Новгорода не было триста лет. А у Москвы было — и при этом не было тоже.

Юсупов посмотрел на меня внимательно — долго, чуть прищурившись, как смотрит человек, который решает, чего ему от меня стоит ждать, и решает — многого.

— Тогда я возьму Нижний, Новгород и Киев, — сказал он.

— И станешь вице-канцлером.

— Тогда я возьму все четыре.

Анна, стоявшая у окна, неспешно вернулась к столу и положила ладонь на карту — легонько, будто проверяя, теплый ли мир.

— Возьму и я работу, — сказала она. — Мне нужны пять регионов. Семь городов. И мне нужны мои люди.

— Ты уже взяла, — сказал я.

— Я взяла в дорогу. А теперь беру в жизнь.

— Ну так тому и быть, — улыбнулся я, — моя империя, наша империя.

_____________________________________________________________________________________________

А потом мы пошли по городу гулять. Сначала — большой группой, потом — небольшими кучками, как ходят по незнакомому старому городу: узко, тесно, с тем терпением, с которым человек смотрит в чужой дом.

Новгород встретил нас грязью, лавками, запахами, звоном, старыми стенами, старыми церквями и старыми дедами. Но не стал останавливаться — и это мне понравилось.

— Сколько здесь народа? — спросил Михаил Долгоруков.

— Мало, — ответил Родион. — Раньше было больше.

— А что стало с теми, кто был?

— Часть умерла. Часть ушла. Часть подалась в Питер и Москву. Тут всегда так было — старики в поле, молодые в город, город в столицу.

— Значит, поднять город — значит вернуть людей, — сказал Михаил Долгоруков.

— Верно, — подтвердил я. — Вернуть людей — значит вернуть деньги. А вернуть деньги — значит вернуть управу. А вернуть управу — значит найти тех, кто умеет.

— И кто умеет?

— Те, кто уже был и умеет. Просто им до сих пор не разрешали.

Алина Ефремова, высокая, темноволосая, стояла у стены Софии и смотрела на куполов.

— А чего они боятся? — спросила она вдруг.

— Чего? — уточнил я.

— Эти. Городские. Они же не кричат «ура» — а просто смотрят. Они ждут, но не верят.

— Алина, — сказал я. — Это не боязнь. Это память. Когда человеку сто раз обещали, он перестает радоваться и начинает проверять.

— И как долго он будет проверять?

— Пока не увидит, что обещание не испарилось в первую же зиму. Тогда поверит.

Мы прошли через Софийскую площадь, через кремлевскую стену, через небольшой рынок, мимо лавок, мимо маленькой тесной лачуги, у которой баба сушила белье на канате, мимо маленького мальчика, который смотрел на нас огромными глазами и, кажется, не понял, что мы за люди.

— Государь, — сказал Степан Ратманов, кивая в сторону торговых рядов. — Здесь торг купеческий. Разные концы. У Новгорода всегда были свои концы — пятины, концовские общины. Они не любят, когда их начинают переделывать.

— И слава Богу, — сказал я. — Значит, они живые. Мертвеца не переделать.

— Слушайте, — вдруг заговорил Георгий Багратиони, высокий, темный, с гордым лицом. — А в Тифлисе тоже так было. Люди помнят прошлое и не верят настоящему. Но когда приходит тот, кто умеет говорить — они начинают верить.

— А кто умеет говорить?

— Тот, кто умеет молчать, пока они смотрят.

Я усмехнулся.

— Георгий, ты грузинский царь или русский император?

— Я — тот, кто сидит рядом с русским императором и смотрит, как он молчит. — Он пожал плечами. — Опыт у меня небольшой. Но уже есть.

Анна хихикнула.

Потом мы разошлись. Я с Анной — на берег Волхова, вниз, к мосту. Остальные пошли своими путями. Кое-кто углубился в город — и, если честно, я им этого не мешал. Городу нужно было, чтобы его ощупали не только глазами властителя, но и глазами молодых.

Глава 24 Господин Великий Новгород

Новгород

В предверии перемен

_______________________________________________________________________________________________

Мирон и Яков остались при мне — то есть при охране, но при охране было спокойно и без меня, так что фактически они остались при себе. Мирон сел на приступок у крыльца, положил на колени огромные ладони и стал смотреть на двор с таким лицом, будто ему за это платят. Яков присел рядом и через минуту уже что-то тихо рассказывал ему про какой-то трактир на Ильине улице, где наливают мед так, что после третьей кружки баба кажется княжной, а после четвертой княжна кажется бабой.

Мирон слушал и кивал. Иногда — один раз в десять минут.

Я не мешал. И не спрашивал. Человек, который умеет молчать рядом с другим молчащим человеком, дороже любого советника.

А остальные рванули в город — по знакомым дворам, по знакомым людям, по знакомым слухам. И рванули не как гости и не как лазутчики, а как вода, которая вернулась в свою колею после долгого половодья.

_____________________________________________________________________________________________

Дарка нашла свою первой — она вообще всех находила первой. Старую торговку Марфу, у которой когда-то брала на перепродажу платки. Лавка стояла в Торгу, между шапочным и скорняжным рядами, и Дарка вспоминала ее не глазами, а носом — у Марфы всегда пахло сушеной мятой и овчиной.

— Здравствуй, тетушка, — сказала Дарка.

— Не тетушка, — ответила Марфа, глядя на нее исподлобья из-под старого платка. — Что привело? Хлеба хочешь или слухи?

Голос у нее был как скрип полозьев — и Дарка,