Читать «Кенигсберг» онлайн

хватит, а на сорок не хватит — будем у купцов брать, и уже уговорились.

—А кто работает?

—Работают все. И молодые, и старые, и бабы, и мужики. Кто умеет — строит. Кто не умеет — учится. Кто не может — готовит еду. Груня, Вы не поверите, опять с вальком, но теперь она с вальком на столе: тесто месит на всю слободу.

—А Фрося?

—Фрося, Ваше Величество, это отдельная история. Она теперь — лицо слободы. Ходит по городу, разговаривает с людьми, нанимает мастеров. Ей, между прочим, уже отказали в двух лавках, потому что «молодуха без мужа».

—И что она?

—Она вернулась, посмотрела на хозяина лавки и сказала: «Ваше Величество вон там пристраивает слободу, и я от него с поручением, а вы мне отказываете? За это в вашем положении, любезный, пойдёте в солдаты». И он — представьте себе — поверил. В трактире ему поверили, в лавке — тоже, а тут и я подоспел.

И мы вместе рассмеялись. И я посмотрел на слободу — на дома, на людей, на снегу, на тёплый дым из труб, на бабу, которая несла ведро, на мужика, который вёз бревно, на ребёнка, который катался на салазках, — и я почувствовал то, что иногда чувствую: что это — моё. Не в смысле владения. В смысле — моя работа. Мой дом. Мой мир.

—Ваше Величество, — сказал вдруг Степан Ратманов. Он был самый тихий из них, самый скромный, сын плотника. — Простите, что спрашиваю. А Вы и правда думали, что у нас выйдет?

—Я знал, что выйдет, Степан.

—А я — нет. Я думал, Вы просто играете. Барин с деньгами, играется в народ. — Он помолчал. — А потом Вы сказали «не спросить — сделать». И я сделал.

—И теперь?

—И теперь — у меня в жизни первый раз есть работа, за которую не стыдно. И дом, в котором будет жить моя невеста.

И я посмотрел на него, и я подумал: вот оно, ради чего всё. Не полки, не указы, не Табель о рангах. А вот это — человек, который впервые за жизнь увидел, что он чего-то стоит. Ради этого я и живу. И это — тоже моё.

—Стройте, ребята, — сказал я. — Стройте. Я вам в этом помогу — с лесом, с деньгами, с мастерами. А вы — стройте. Русская деревня так и строилась всегда.

И они кивнули, и я поехал прочь, и слобода за моей спиной — маленькая, в снегу, с десятью домами — светилась в зимнем дне, как свеча.

И я знал: к весне их будет пятьдесят. А к осени — сто.

__________________________________________________________

Прошло несколько дней. И мы снова одни.

Вечер. Свечи. Тишина в дворце — редкая, глубокая, драгоценная, как вода в пустыне.

Мы стоим у окна. За окном — зима, снег, Петербург — но я держу в руках старую гравюру, привезённую из Москвы, на которой Москва, белокаменная, луковицами куполов, глядит на нас со старины. А за окном, над крышами, — большой дом, большой двор, огни, и снег идёт крупно, по-зимнему.

—Дан, — говорит Анна тихо. — Всё получилось?

—Всё получилось, Аня.

—А правда? Не в Сенате, не в указах, не в бумагах — правда?

—Правда, Аня. — Я обнимаю её за плечи. — Правда. Табель о рангах — готова. Княжества — распределены. Реформа армии — идёт. Реформа крепостного хозяйства — началась. Реформа двора — началась. Реформа тюрьмы — началась. Реформа торговли — началась. Реформа образования — началась. Реформа здравоохранения — началась. Реформа всего — началась. И всё — начато.

—А это же мало, Дан. Начато.

—Начато — это много, Аня. Начато — это начато. Остальное — дело времени. Времени у нас теперь много.

—Времени у нас много? — Анна поворачивает голову и смотрит на меня с усмешкой, которая у неё тогда, на Кубе, была тогда и осталась навсегда. — Ты же вечный, ты четыре тысячи лет.

—Вечный — да, как и ты. Времени много — нет. Время — то, что ты успеваешь. А я хочу успеть всё. И я успею всё. Но не один. С тобой.

—С тобой, — говорит она.

И мы стоим у окна, и снег идёт, и я смотрю на гравюру Москвы, и Москва смотрит на меня — белокаменная, с луковицами, со стариной, с тишиной, со спокойствием, со времён Ивана, с колоколами Ивана, с легендой Ивана. И Дан думает: вот это тоже будет наше. И Москва, и Питер, и Киев, и Казань, и Баку, и Тифлис. Всё это — будет наше. Не в смысле владения — в смысле, что за всё это отвечать. И ответить — тем, что это всё будет жить.

—Дан…

—М?

—Я тебя люблю. И я боюсь, что этого мало. И я боюсь, что этого — много. И я боюсь, что без этого мне ничего не нужно.

—Аня, — говорю я, и голос у меня тихий, тёплый, как огонь в камине. — Этого — всё. Этого — достаточно. Этого — хватит на четыре тысячи лет и ещё на четыре тысячи. И ещё на вечность. Люби меня. И я буду любить тебя. И всё будет.

И она поворачивается к нему, и он её обнимает, и они стоят так, молча, вдвоём, глядя на снег и на огни, и в них — тихая, тёплая, глубокая, настоящая любовь. И за окном — зима, снег, Петербург. И за окном — империя, которую они строят. И за окном — жизнь.

И она хороша.

Вот такая.

Глава 30. Реформы, реформы...

Санкт-Петербург

21 декабря 1762 года

Просыпаюсь до рассвета. В комнате холодно — печи топили ещё вечером, а каменный Зимний умеет держать стужу так, будто боится расстаться с ней весной. За окнами Мойка сера и неподвижна, как расплавленный оловянный солдатик, которого забыли в морозной горнице. По краям канала стоят фонари, и огни в них треплются от ветра, но не гаснут: зима, декабрь, пять часов утра — и империя уже не спит. Или