Читать «Кенигсберг» онлайн

как-то вглядеть и понять.

—Ваше Величество, — Суворов ехал рядом со мной на коне и вёл себя как хозяин столицы, потому что на плацу хозяином был он. — Дивизия сформирована, корпус — в процессе. К весне — четырёхкорпусная система. К осени — ударная армия в составе четырёх корпусов.

—И как они?

—Они встанут, Ваше Величество, когда я скажу «встань», и пойдут, когда я скажу «иди». Это главное.

—А когда они будут думать, Александр Васильевич?

—Они будут думать, когда я прикажу. Иначе я им не скажу «иди».

Суворов был особенный. Он не любил длинных разговоров, не любил приличий и не любил меня — пока я не стал тем, кто дал ему свободу. Теперь он меня не любил по-другому: как не любят того, от кого зависит, но кто не мешает работать.

—Смотрите, — сказал он, показывая на плац. — Измайловцы. Лучший полк Российской империи. Я их обучаю так, как учат детей ходить: быстро, сперва падают, потом бегают. Как вы думаете, Ваше Величество, за сколько месяцев они будут готовы?

—За три.

—За два. С месяцем я буду слишком мягок.

—Вы всегда слишком мягок, Александр Васильевич.

—Я и мягок, — сказал он с той интонацией, с которой люди старой школы говорят «спасибо». — В направлении противника.

Рядом со мной ехала Анна, за нами — ближние и новгородцы. Новгородцы смотрели на плац с тем особым выражением, с каким смотрят на крупное хозяйство: все эти тысячи солдат, барабаны, знамёна, лошади, пушки, мундиры, стрелки, штыки, знаменосцы, знамёна, лошади, пушки — всё это они переводили в свой, бытовой масштаб.

—Дык, Ваше Величество, — сказал Родька, — а если всё это в один день встанет и пойдёт не туда?

—Родька, — сказал я ему, — на то есть я, Суворов и четыре корпуса резервных. Один из них всегда пойдёт туда, где ошибка.

—Дык, а если туда, где ошибка, пойдут не те?

—Тогда приедут те, которые ошиблись. Их я исправлю. Это будет быстро.

И Родька посмотрел на меня с той интонацией, которая у него означает «ты мне нравишься, хоть я этого не признаю никогда». И поехал дальше.

А Петер Крайцер смотрел не на солдат — на пушки.

—Ваши единороги, Ваше Величество, — говорил он мне через Суворова, потому что Суворов его недолюбливал за немецкий педантизм, а Крайцер не любил Суворова за отсутствие математической культуры. — Они хороши. Но я видел бы лучше, если бы…

—Если бы что, Петер?

—Если бы ствол был в полтора раза легче, заряд — в полтора раза мощнее, а колёса — на четыре зубца короче. Это возможно.

—Это возможно, если у вас есть заводы, рудники и пятьдесят лет.

—У нас есть заводы, Ваше Величество. Остальное я найду.

И Лев Демидов, который стоял рядом, сказал тихо:

—И я найду. Сталь у меня будет. Сталь у меня всегда будет.

И Суворов посмотрел на Демидова с той интонацией, с которой смотрят на союзника: непривычно, но приятно.

Я смотрел на всё это — на полки, на марши, на барабаны, на знамёна, на лошадей, на пушки, на своих людей, на Суворова, который командовал с той точностью, с какой пишут указы, — и думал о том, что всё будет. Всё. Всё у нас будет.

—Смотрите, Ваше Величество, — сказал вдруг Суворов. — Смотрите на Измайловцев. Они стоят уже сорок минут и не шелохнутся. Это лучший полк.

—Я вижу.

—А теперь смотрите на мой голос. — И он крикнул: — Полк, налево!

И полк повернулся. Как одно тело. Как одна рука. Как один человек.

—Ваше Величество, — сказал Суворов, — это и есть армия.

И я посмотрел на него, и я подумал, что он прав. Это и есть армия. И это будет моя армия. И она будет защищать не меня — её. Анну. Даню. Фроську, Груню, Родьку. Империю, которую я строю с людьми, которые со мной.

И это — началось.

_________________________________________________________

А потом мы пошли по городу. Дан — то есть я, — Анна, ближние, новгородцы. Пешком, как обычные люди, только с той разницей, что с нами не было обычной свиты. Была — невидимая.

Люди Шешковского и Бек-Черкасского перекрыли всё — незаметно. Я это чувствовал, потому что за год я научился чувствовать их так, как чувствуют хорошую погоду: они были нигде и везде. Лавочник у окна — их человек. Извозчик у перекрёстка — их человек. Баба с узлом — их человек. Мальчишка с салазками — их человек, и салазки у него, скорее всего, пустые.

И — правда было спокойно. На этот раз — по-настоящему спокойно.

Мы шли по Невскому. Питер в декабре — это Питер в декабре: серый, невысокий, продуваемый ветром, с индифферентной снегопадами, с зелёным, розовым, золотым, тёмно-синим — от фонарей, витрин, снега, неба. Люди — лавочники, мастера, чиновники, солдаты, дамы, мальчишки — ходили, шумели, кричали, смеялись. И, увидев нас — не сразу, не все, а потом, как по волне, — узнавали и крестились.

—Ваше Величество! — кричали.

—Ваше Величество, здравствуйте!

—Батюшка-царь!

—Здравствуйте, — отвечал я. И это было не показное. Мне нравилось, что я могу сказать «здравствуйте» и что человек в ответ улыбается.

Мы зашли в трактир — простой, питерский, с едой простой и чаем крепким. Нас посадили за стол у окна, и Родька заказал себе щи, Мирон — кашу, Тихон — то, что посоветовал Родька, Фрося — пироги, Груня — всё подряд, Дарка — тоже всё подряд, только с мёдом. Ближние заказали так, как заказывают дворяне: «что есть». И это «что есть» было тоже правильно.

—Ваше Величество, — сказал вдруг Яков Сивый. Он редко заговаривал первым. — А вы видали, как там, на углу, меняла лохматый? Он не меняла. Я его знаю по Архангельску. Он скупал золото у матросов на кораблях и продавал его в Швецию. А теперь он сидит на Невском и меняет на чужие ассигнации.

—Это плохо? — спросил я.

—Это плохо, если он меняет не на чужие, а на свои. Своих-то у нас нету.

—Будут, — сказал я. — Через год будут.

—Дык так, — сказал Яков и отвернулся, и его лицо вернулось к вежливому безразличию, которое у него всегда на месте, если не знать, что там под ним.

За столом