Читать «Кенигсберг» онлайн

уголь, — ходил по конюшням и держался так, как держится казак на чужой земле: вежливо, но с готовностью к обороне. И рядом — Мария Шереметева. Рыжеволосая, невысокая, солнечная. Она не носила валька, как Груня, но в её руках было то же: сила, готовая быть рукой.

—Вы смеётесь, господин Ефремов? — спросила она, когда он что-то шепнул ей про конюха.

—Смеюсь, госпожа Шереметева.

—Причина?

—Причина смешная.

—Так расскажите.

—Не смешная. Она другая.

—Какая?

—Хорошая.

И Мария Петровна, солнечная хранительница, которая умеет замечать чужую боль быстрее многих, вдруг заметила, что её собственное сердце у неё болит в груди не от боли, а от чего-то совершенно другого. Она смотрела на Ефрема, Ефрем смотрел на неё, и оба молчали.

И я наблюдал за этой сценой издалека — с той дистанции, с которой император наблюдает за тем, что происходит в его собственной семье. Я думал: «Вот оно, вот оно, живое. Я строю империю, а в империи — жизнь. Люди. Четыре пары глаз, четыре пары рук, четыре души, которые прямо сейчас друг друга открывают. И это — самое настоящее, что сегодня случилось».

И Питер? Питер пережил их нашествие. Питер ещё и не такое переживал.

___________________________________________________

Вечером, перед сном, когда свечи горели по-иному, не так, как ночью в Зимнем, а так, как горят свечи в маленькой комнате, где никого нет кроме нас, — Анна пришла ко мне. Она вошла тихо, как входит в комнату, где спит ребёнок, — осторожно, с той заботой, с которой поднимают спящего, и села на кровать.

—Тебе больно? — спросила она.

—Совсем нет. — Я солгал. Но по-мужски: слегка, не стоит об этом говорить, она и так знает.

—Врёшь.

—Совсем немного, — поправился я.

—Немного — это сколько?

—Пять пудов, — честно сказал я. — Не больше пуда.

И она рассмеялась. И, смеясь, легла рядом, и голову свою рыжую положила мне на плечо — туда, где под повязкой была пуля, и где теперь совсем не больно, когда она рядом.

—Дан.

—М?

—Скажи мне, что этот день был настоящий.

—Он был настоящий, Аня.

—А я боюсь, что это сон. И всё это — рыжие, конюшни, зал Сената, карта, Ты в плече — это всё сон. И я проснусь на Кубе, в пиратском складе, и мне семнадцать, и тебя там нет.

—Аня, — сказал я и взял её за подбородок, и повернул её лицо к себе, и посмотрел в её зелёные глаза, от которых у меня всегда что-то ломалось внутри, в хорошем смысле, как ломается лёд по весне, — если это сон, то это самый дорогой сон, который у меня когда-либо был. Но это не сон.

—Почему ты уверен?

—Потому что ты настоящая. Ты говоришь со мной, споришь со мной, злишься на меня, любишь меня. Сны так не делают. Сны всегда вежливы.

—А ты? Ты вежлив?

—Я сегодня был вежлив в Сенате полтора часа. Это было ужасно.

—Сенат — это не ко мне.

—К тебе я не вежлив, — сказал я, и поцеловал её. И поцелуй у нас был долгий, тихий, глубокий, как вода, которая заполняет чашу, и в которой ни капли лишней нет.

—Дан…

—М?

—Что если нас убьют? Завтра, послезавтра, в следующий раз?

—Тогда мы будем убиты. Это произойдёт, если мы живём. А если мы будем жить в страхе смерти, мы не будем жить вовсе. Мы будем только её ждать. И это не жизнь, Аня. Это очередь.

—А что тогда жизнь?

—Жизнь — это сегодня. Сегодняшняя ночь, сегодняшняя свеча, сегодняшний снег. И я хочу этого снега. И этой ночи. И тебя.

И она замолчала. А потом сказала тихо:

—Дан, а ты знаешь, что я тебя люблю? Я тебе уже говорила, но сегодня — особенно. Сегодня я поняла, что люблю тебя больше, чем вчера, и меньше, чем завтра. Так это и называется любовь? Всё время всё больше?

—Ага, — сказал я. — Так это называется любовь. И мне уже нравится, что я не знаю, что будет завтра.

—Дан…

—М?

—Я боюсь одного. Что с тобой случится то, что случилось с твоим отцом.

—Мой отец? Мой отец умер в дуэли, когда я был в другом мире, Аня. Я его почти не знал.

—Не твой. — Она помолчала. — Твой как демиург. Там, где ты был. Ты мне рассказывал. Ты сказал, что у тебя там был отец. И он умер. И ты не успел.

И я замолчал. Потому что она была права, а я — нет.

—Прости, — сказала она. — Я не хотела…

—Не извиняйся, — сказал я тихо. — Ты была права. У меня там был отец. И я его любил. И я не успел ему сказать, что люблю. И это была моя самая большая боль, не успеть сказать, что любишь. И я хочу, чтобы у нас с тобой это не повторилось.

—Как?

—А вот так. — Я взял её за руку. — Скажу прямо, как ты любишь: я буду жить, Аня. Долго. Всегда. И я тебя никогда не оставлю. Понимаешь? Никогда. Что бы ни было. Пусть хоть империя рухнет, пусть хоть весь мир изменится. Я останусь. С тобой. До конца.

—До конца? — спросила она. И в её голосе было что-то, что я слышал редко — страх.

—До конца, — сказал я. — И дальше.

И она прижалась ко мне, и я держал её, и мы лежали так — тихие, живые, счастливые — и снег падал за окном, и свеча горела, и всё это было просто, тепло, по-настоящему, как должна быть настоящая жизнь.

Глава 29 Армия и не только

Санкт-Петербург

9 декабря 1762 г.

А потом — армия.

Реформа шла во всю, и самое интересное происходило на плацу, где сегодня проходил смотр новых частей. Измайловцы должны были уходить в Киев, Семёновцы — в Москву, Астраханцы вставали в Новгород, Преображенцы оставались в Питере, Конная гвардия и артиллерия — по своим местам. И весь этот мельтешащийся мундирный муравейник надо было