Читать «100 великих криминальных драм XIX века» онлайн

такую возможность видел, поэтому повел расследование в одиночку.

Тем временем Стаховича похоронили в присутствии помещиков, хлеботорговцев и крестьян Елецкого уезда. Народу собралось много. Русский этнограф-беллетрист С.В. Максимов присутствовал на похоронах друга и вспоминал: «Погребение оказалось вышедшим из ряда обыкновенных, по многолюдному собранию и грустному настроению всех провожавших его в могилу».

Мироненко идет по следу

Что же удалось выяснить упорному чиновнику особых поручений? Во-первых, что у Стаховича не было никаких намерений свести счеты с жизнью. Во-вторых, что положение его тела совершенно неестественно: кто же вешается на ключе, да еще лицом кверху? Далее Мироненко заинтересовался бурмистром. Тот далеко не сразу отправился сообщать о случившемся соседям и полиции. Вместо этого он почему-то обыскал в доме все буфетные шкафы. Да он еще и отправился обедать! Потом Мокринский увел со двора своих лошадей и начал инструктировать дворовых, что говорить полиции. Но люди все равно дали честные показания. Собственный сын Мокринского, 9-летний Гриша, сказал сыщику, что помещик кричал «караул», когда с ним был «тятька». И другие это слышали, проходя мимо дома.

Бурмистр оказался крепким орешком. Его арестовали, а он все твердил, что барин – самоубийца. Мироненко же не давала покоя одна мысль: не мог же Мокринский в одиночку порешить молодого и крепкого барина, не оставив следов борьбы. Выходит, был кто-то еще?

Безупречное алиби

Мироненко присматривался к окружению Мокринского, и один человек показался ему подозрительным – письмоводитель Стаховича Дмитрий Алексеевич Киндяков. Но тут Мироненко столкнулся с неразрешимым противоречием. Киндяков 26 октября провел в Задонске – сначала в церкви, потом на постоялом дворе – в сопровождении жены. От Задонска до Пальны 60 верст: добраться туда к двумя часам дня невозможно.

Мироненко пришлось опросить более тридцати человек, проверить все слухи, проехаться по всей местности от Пальны до Задонска. Ему удалось найти крестьянина, который видел скачущего по полю всадника и смог описать лошадь. Следователь нашел эту пегую лошадь, а вместе с ней и хозяина – Никиту Дурнева, задонского ямщика, известного своим лихачеством. Дурнев рассказал сыщику, как было дело.

26 октября Киндяков нанял Дурнева, с которым мало кто мог сравниться в быстроте езды, и велел отвезти в Пальну. При этом, как сказал сам ямщик, «странный господин» достал бутылку и стакан и потом всю дорогу поил его спиртным и торопил, утверждая, что опаздывает к барину на обед. Не доехав до Пальны, «господин» велел ямщику остановиться возле леса, а потом, через два часа после его ухода, переехать в другое место, куда он скоро придет. В довершение всего он забрал у ямщика лошадь и ускакал в сторону леса. Дурнев начал волноваться, потому что этого человека он не знал, а отдать лошадь, да еще и не получить денег было опрометчиво. Но в тот момент он просто выполнил требования и вскоре задремал.

Как установил Мироненко, в Пальне после полудня Киндякова видели выходящим из галереи сада. Он вошел в дом, где поздоровался с бурмистром, и последовал в кабинет Стаховича. Вскоре вернулся Стахович, поздоровался с Мокринским и пошел в девичью, а Киндяков затаился в зале.

Задушив Стаховича, убийцы сделали петлю из галстука, просунули туда его голову и притащили к двери, привязав галстук к ключу.

Через два часа после отъезда Киндякова Дурнев уже ждал его на назначенном месте. Вскоре он увидел письмоводителя. Тот пристегнул лошадь и сел в тройку, велев ямщику гнать в Задонск, но обязательно проехать по большой Данковской дороге, ведущей в Елец, а потом свернуть на Лебедянскую дорогу, которая вела к Задонску. В город тройка вернулась с наступлением темноты. Киндяков оставил ямщика при въезде в город, а сам отправился домой.

По описанию «господина», которое дал ямщик, следователь сразу понял, что это был Киндяков. Еще несколько мальчишек видели Киндякова в доме у окна. Мироненко отправился в Задонск и выяснил, что в тот день, 26 октября, Киндяков посещал церковь к обедне, но домой вернулся лишь к семи часам вечера.

Письмоводитель оказался хитрее сообщника, он намеренно путал следствие и дальше. Но его все же арестовали.

Расследование продолжалось еще несколько лет, а письмоводитель и бурмистр сидели в остроге. Мотивом убийства называли ограбление: Киндякову стало известно из письма, что Стахович получит большую денежную сумму, и он сообщил бурмистру. Мокринский же, в свою очередь, злоупотреблял доверием барина, крал деньги, запутывал счета. С.В. Максимов называл Мокринского «обласканным до панибратства, облюбленным за брата родного и облагодетельствованным до конца». Вот каким он видел убийцу: «Передо мною, во все три дня, безвыходно виделся этот человек, умный и ласковый, как неизменный и искренний друг, неотступно состоявший при барине-благодетеле». У Мокринского было в собственности «300 овец, 50 коров, 12 лошадей заводских, не считая других, 2 тысячи четвертей молоченого хлеба и множество другого видимого достатка».

Крепостные любили барина: он выступал за освобождение крестьян с землей. Очевидно, поэтому они так охотно давали показания, чтобы изобличить убийц.

Но демократизм Стаховича, его прогрессивные взгляды не нравились дворянам. Родственники поэта, как и губернатор Сафонович, подозревали, что Мокринского на убийство настроил кто-то из местных помещиков, посулив деньги и поддержку. Губернатор называл причинами гибели предводителя дворянства его «слабость» и «доверчивость», которыми воспользовались другие люди. Но доказательств не было, а бурмистр молчал.

По прошествии времени Мокринский наконец признался в преступлении. Но Киндяков признаваться не желал. Мало того, он начал выстраивать какую-то конспирологическую теорию заговора, утверждая, что знает некую тайну устранения Стаховича, которую расскажет только высшему руководству полиции.

Суд признал их виновными в совершении убийства, приговорив к каторжным работам в Сибири на долгий срок. Говорили, что уже в 1860-х годах Киндяков бежал с каторги. Но дальнейшая судьба обоих убийц неизвестна. Они ничего после себя не оставили, кроме преступления.

А Михаил Стахович оставил стихи о родной Пальне:

Там все мне родное: и небо, земля,