Читать «Просто конец света» онлайн
Анна Кавалли
Страница 34 из 76
Еще, ма, еще!
Бежим, бежим, бежим!
Обещаю: ничего плохого не случится
Проснись, пожалуйста, проснись!
Хватит, хватит, хватит!
Это наш секрет – твой и мой
Надо быть совсем отбитым
Ну что, полегчало, волчонок?
Сорри, что помешали
Сорри, что помешали
Сорри
«Настали последние времена» – любимая присказка мамки с 90‐х. Мы ей верили. И жили так, словно уже умерли.
В хорошие дни в Пьяном дворе мы пили колу, в плохие – чувствовали во рту вкус собственной крови. В хорошие дни били мы, в плохие – били нас.
Вот и все.
Мы ни о чем не мечтали. Мы никого не любили. И нас все устраивало.
– Сорри, что помешали, дядь Свет! Сигаретки не найдется?
Нюктов любил, когда я его называла «дядя Свет». На самом деле он был мне не дядя. Мамка говорила, что я должна обращаться к нему иначе: Святослав, желательно даже Святослав Викторович.
Но для меня Нюктов все равно был «дядей Светом». Или просто – Светом.
В Пьяном дворе шептались, что он из тех, кто кусает, а не из тех, кого. Что его тело от груди до ступней в шрамах после разборок, а в сердце сидит пуля. Что каждый, кто говорит Нюктову нет, рано или поздно закончит в лесу. Что Смородинка пахнет гнилью, потому что на ее илистом дне – десятки безымянных мертвецов.
Словом, Нюктова боялись, любили, почитали, проклинали – но не гнали. Он был понятным божеством. Земным. Из плоти и крови.
Весь в коже, на черном «харлее». А зеленые глаза будто светились изнутри. Кто еще мог похвастаться богом, похожим на рок-звезду?
– Ну пожалуйста, дядь Свет!
Нюктов знал, что нам с братом четырнадцать, – а значит, никаких сигарет.
Но если просила я, он никогда не отказывал.
Вот и в тот раз Нюктов усмехнулся:
– Чертовка, – и потянулся за серебряным портсигаром.
Я подышала на пальцы, чтобы согреться – октябрь выдался холодным, – и вдруг заметила черный джип с тонировкой. Таких не было ни у кого из наших. Джип въехал в Пьяный двор и направился к нам, медленно-медленно. Так хищники подкрадываются к добыче в документалках по телеку.
Наконец джип остановился напротив Нюктова, ослепил нас с братом ледяным светом фароглаз и опустил одно из боковых окон.
Хлопок, хлопок, еще хлопок – выстрелы, один за другим.
Нюктов грузно упал в талый снег. Рядом с неподвижным телом влажно заалели мозги, и было в этой картине что‐то чудовищно-праздничное, настолько ужасное, что свело спазмом желудок.
Фароглаза джипа тем временем смотрели на нас. Прямо на нас.
Еще, ма, еще!
Сорри, что помешали
Обещаю: ничего плохого не случится
Проснись, пожалуйста, проснись!
Хватит, хватит, хватит!
Это наш секрет – твой и мой
Надо быть совсем отбитым
Ну что, полегчало, волчонок?
Бежим, бежим, бежим!
Ну же?!
Дорога хлюпала – всхлипывала – слякотью под ногами, позади – шипящий звук шин. Правда ли джип поехал за нами? И если поехал – почему не догнал?
Не знаю. Я так и не оглянулась.
Казалось, стоило это сделать – и джип из призрака превратился бы в реальность. И тогда мы бы пропали. Точно пропали. Случайных свидетелей принято убирать, так ведь?
– Бежим, бежим, бежим! – брат повторял одно и то же. Шептал, как охранное заклинание.
И мы бежали, бежали, бежали. Куда глаза глядят, лишь бы подальше от Пьяного двора, подальше от случившегося, подальше, подальше, подальше.
Угол дома – Околесье – проезжая часть – лесная чернота – Смородинка – деревья, деревья, деревья…
– Стоп. Где мы? – я очнулась первая.
Мы остановились. В лесу, в отличие от района, снег еще не лег – и мы не оставили следов. Вокруг – ни дороги, ни тропинки, даже реку было уже не видать. Сумерки, тишина, то тут, то там всполохи хвойной зелени.
И больше ничего.
– Ау! Есть кто? – крик Егора остался без ответа.
Мы с братом переглянулись. Мы были совсем одни.
Сорри, что помешали
Бежим, бежим, бежим!
Проснись, пожалуйста, проснись!
Хватит, хватит, хватит!
Это наш секрет – твой и мой
Надо быть совсем отбитым
Ну что, полегчало, волчонок?
Обещаю: ничего плохого не случится
Обещаю!
Веришь?
Лес оказался настоящим лесом – безнадежно бескрайним, а не обычным окраинномосковским, каким выглядел со стороны района. На третью ночь мы истратили весь газ в зажигалке и больше не могли развести костер. Сожгли последние силы на крики и слезы. Сорвали голоса. Замерзли. По венам, казалось, текла не теплая кровь, а ледяная вода. Даже сейчас, как вспомню, – трясусь в ознобе.
А вокруг по-прежнему не было ничего, кроме леса. Налево пойдешь, направо пойдешь, прямо – не важно. Везде лес.
«Даже если нас ищут, то никогда не найдут», – сказал брат. Мы ушли слишком далеко. Наверное, эти места – что‐то вроде Бермудского треугольника. Попал сюда – уже не выберешься.
– Если хочешь – забери нас, черт с тобой, – прохрипели мы лесу. – Только не мучай.
Поднялся ветер. Деревья зашептались. Хищно засверкали звезды.
И вдруг из пахучей хвойной темноты раздался голос:
– Потерялись, ребятки?
Старик появился точно из ниоткуда.
– Пойдемте, я вас накормлю да чаем напою. Что, боитесь? – засмеялся.
Мы, конечно, боялись. Мы слышали в Пьяном дворе истории про лесных мертвецов. Мы видели их в ночных кошмарах.
Они ловили непослушных детей, сцеживали кровь и пили ее на пирах под луной.
Они делали муку из перемолотых в пыль костей и пекли из нее хлеб, серый и горький.
Они подглядывали сны, они крали лица и голоса, они приходили в дома и прикидывались людьми, жили чужую жизнь – а родственники не могли понять, как родной человек так сильно изменился, и не догадывались, что перед ними лесной подменыш.
Мы все это знали. Я все это знала. Но уговорила брата пойти за стариком. План был прост: погреться у костра, отдохнуть, осторожно выведать дорогу домой и сбежать.
– Обещаю: ничего плохого не случится, – шепнула я. – Веришь?
Егор верил. Брат никогда во мне не сомневался.
Я не догадывалась, что лес не переиграешь.
Он всегда получает что хочет.
Еще, ма, еще!
Сорри, что помешали
Бежим, бежим, бежим!
Обещаю: ничего плохого не случится
Хватит, хватит, хватит!
Это наш секрет – твой и мой
Надо быть совсем отбитым
Ну что, полегчало, волчонок?
Проснись, пожалуйста, проснись!
Проснись, пожалуйста!
Проснись!
Говорят, первые разы всегда особенные. Обидно: я не помню, как впервые умерла.
Не помню, как Крысолов заставил меня и брата перейти на ту сторону – и заставлял ли вообще. Не помню, сопротивлялись ли мы.
Зато помню ту сторону. И свет. Много