Читать «Просто конец света» онлайн

света. Так много, и нам с братом было радостно, так радостно, что радость казалась почти невыносимой. Человеческое сердце едва ли способно вместить столько счастья – кажется, пробудь мы на той стороне еще немножко, наши сердца бы взорвались.

Когда мы ожили и снова обрели способность двигаться, я заплакала. Чувствовала себя ребенком, которому подарили игрушку мечты на Новый год – и тут же отобрали, не сказав, когда вернут. Но лес, конечно, остался с нами. Подарил новые имена: я стала Лисой, а Егор – Тилем, от Тиля Уленшпигеля, ловкого шутника из немецких баллад. Крысолов усмехнулся:

– Вы теперь почти Тильтиль и Митиль 20.

Старик показал дорогу до дома – через мост, потом вдоль реки прямо, прямо, прямо до опушки, всего полчаса от силы.

– Как там говорят? В трех соснах заблудились? – рассмеялась я.

Брат улыбнулся:

– Мы не заблудились, это лес с нами играл.

Егор – впрочем, уже не Егор, а Тиль – с самого начала чувствовал лес лучше, как будто говорил и думал с ним на одном языке. Брат изменился сразу после первого перехода. В районе он задыхался – в буквальном смысле. Захлебывался эмоциями других людей. Говорил, что чувствует их, как если бы чувства были материальны, могли бы царапать, кусать, ласкать или обжигать. Я тогда его не понимала. Думала, он преувеличивает.

Мне казалось, я тоже изменилась. Переродилась в нового человека, куда злее прежнего. Бывали дни, когда мне хотелось подраться с каждым, кого я видела, – и тогда брат держался от меня подальше.

– Твоя злость грозовая, – твердил он, а я закатывала глаза. «Грозовая злость» – это же надо было такое выдумать!

Новая я была куда смелее прежней. И нравилась мне куда больше. Тогда я еще не знала главного: лес не меняет людей – он их будит. Если в тебе изначально не было гнева, отчаяния или доброты, они и не появятся после первого перехода. Но стоит тебе один раз перейти на ту сторону, как все черты характера обостряются, все эмоции – тоже.

Я была не в курсе, что ходить на ту сторону не значит быть избранным. Мне нравилось себя обманывать. Считать нас с братом не такими, как все.

Мы стали ходить в Гнездо трижды в неделю. Мы думали только об этом. Жили только этим. Как возвращались с той стороны, сразу начинали мечтать о следующем разе.

Крысолов говорил, что больше одного перехода подряд – опасно, что между переходами минимум день надо отдыхать, что та сторона от нас «не убежит», но может свести с ума, если не научиться ждать и терпеть. Крысолов много чего говорил. Но мы его не слушали.

Мы злились. Неужели старик не понимает? Нам было мало одного перехода за раз. Нам надо было еще, еще, еще. Мы всегда хотели еще.

Мы не умели останавливаться.

– Проснись!

Это была моя идея: я уговорила Крысолова разрешить нам перейти несколько раз подряд. Я всегда умела убалтывать взрослых.

– Пожалуйста, проснись!

Вместо одного мы совершили три перехода. После третьего я едва могла шевельнуть рукой. Сердце как будто забыло, как биться, а легкие – как дышать. Я чувствовала себя такой уставшей, будто стала столетней старухой и смерть выпила меня почти всю.

– Проснись, проснись, проснись!

Казалось, брат просто задержался на той стороне. Надо подождать еще чуть-чуть – и его глаза откроются. Как всегда.

Проходила минута за минутой, час за часом, вечер сменился ночью, и ночь в свою очередь выцвела в серый рассвет.

А брат так и не проснулся.

Еще, ма, еще!

Сорри, что помешали

Бежим, бежим, бежим!

Обещаю: ничего плохого не случится

Проснись, пожалуйста, проснись!

Это наш секрет – твой и мой

Ну что, полегчало, волчонок?

Хватит, хватит, хватит!

Иначе – умру

Сначала я злилась. На себя, но больше всего – на лес. Может, живяки были правы. Может, лес действительно зло. Может, его правда давно пора вырубить к чертовой матери. Может, он специально заманивает и сводит с ума, питается нами.

Затем я сомневалась. Может, той стороны не существует. Может, все, что мы там видели, – побочный эффект «особого чая». Может, Крысолов всего лишь сумасшедший старик. Может, может, может – в моей голове роилось столько всяких «может», и в итоге я окончательно запуталась.

А потом случилось нечто странное, даже для меня. Я проснулась утром и поняла, что почти не могу дышать. Казалось, я вязну в чем‐то тяжелом и темном. Пошла на кухню выпить чаю, но с каждым шагом становилось все хуже. А потом я увидела мамку. Она сидела одна, смотрела на фотографию брата и шептала его имя: Егорушка, Егорушка.

И я утонула в темноте.

Потом оказалось, что у темноты было имя – скорбь матери по погибшему ребенку. Да, лесной дар – или проклятие – брата передалось мне после его смерти, подселилось, как вирус. Я тоже начала чувствовать – все, что чувствовали люди вокруг меня.

А еще начались видения. Мне чудилось, что лес прорастает в каждой квартире. Гигантский, как Ктулху, он крошит в пыль фундамент домов корнями-щупальцами и опутывает район. Мне чудилось, что я вижу будущее и настоящее тех, кто рядом, – работало не со всеми, только с живыми. Мне чудилось, что я схожу с ума.

Я не могла выходить на улицу – там было слишком много людей, слишком много эмоций, непереваримый коктейль. Стоило оказаться вне дома – и я плакала, теряла сознание, каталась по земле, кричала кому‐то – лесу? себе? – «хватит, хватит, хватит!».

Я была уверена, что умру, – и почти хотела этого. Я больше была не я, я раскололась, развалилась, вылилась за границы собственного тела, я больше не знала, кто я.

Однажды ко мне пришла мамка – и я рассказала ей все. И про лес, и про брата, и про саму себя. Мамка не покрутила пальцем у виска, просто кивнула – и ушла. А потом вернулась с отваром.

– Пей трижды в день – полегчает.

Правда, стало легче, – по крайней мере, я оставалась собой, не растворялась в эмоциях других. Снова начала потихоньку выходить из дома. К дару решила относиться как к хронической болезни. Ты либо принимаешь правила игры и учишься жить по-новому, либо умираешь, сказала я себе.

Нетрудно угадать, что я выбрала.

Постепенно я начала безошибочно отделять живых от живяков. У каждой эмоции – своя текстура, даже температура своя. Рядом с живяками чаще всего ощущаешь равнодушие. Или злость. У живяков она вязкая, всегда голодная, как зыбучие пески. Или тяжелая, давящая все и всех вокруг, – не злость, а бетонная плита.

Так было и у мамки. А потом она проснулась. На самом деле это случилось