Читать «Просто конец света» онлайн

в шутку. Жаль. Ирония – лучшее обезболивающее.

– Пока ты не поймешь, что лучше для тебя, ты не можешь по-настоящему кого‐то или что‐то выбирать, – говорит Лиса. – Полюбить себя – это не эгоизм, а…

– Лично мне себя любить не за что. И это объективный факт.

– Фак! Если ты не любишь себя, откуда тебе вообще знать, что такое любовь? – срывается Лиса. После паузы добавляет тише: – Сорри, я не это хотела сказать. Твоя злость так фонит, что, кажется, передается мне. Сложно соображать.

Подбрасываю нож, ловлю, морщусь – лезвие рассекло ладонь. В сумерках кровь темная, будто и не кровь, а жидкая темнота. И вдруг мне становится ясно, совершенно ясно, что Это проснется сегодня вечером, что Это придет за мной, теперь точно придет. Что ничего с Этим не поделаешь. Что я зря пытался спрятаться здесь, на крыше, с Лисой. Зря вообще к ней пошел.

Лиса охает, смотрит на порез. Ее фишка с «я чувствую все то же, что и ты» порой ужасно раздражает.

– Во-первых, – медленно говорю я, – если мы правда друзья…

– Разумеется, друзья, волчонок! Ты чт…

– Если мы правда друзья, – делаю акцент на слове «правда», – никому и никогда не рассказывай про случившееся с Катей. Во-вторых: ты можешь думать что угодно про меня, Джен и наши отношения. Но у тебя нет права говорить о ней так – при мне. Тем более у нее за спиной. Откуда тебе знать, что будет с Джен? Я не позволю ей стать живяком. И точка.

– А если она сделает тебе больно? Или утянет тебя на дно вместе с собой? Станете живяками, как Кера, – Лиса снова злится.

– Смешно. Джен никогда не навредит мне. Я просто это знаю, и всё.

– Еще пару месяцев назад я бы с тобой согласилась, волчонок. Теперь все иначе. Джен может сколько угодно врать себе, что она хорошая девочка и маленькая мисс Счастье, но мы оба знаем, что́ с ней творится на самом деле.

Кажется, она совсем не верит, что я могу помочь Джен. Осуждать ее за это странно. Я и сам в себя не верю, но Джен – моя стая.

– Не надо меня спасать, я сам разберусь. Я уже взрослый мальчик. – Разворачиваюсь и ухожу прежде, чем Лиса успевает что‐то сказать.

Меряю шагами комнату, мечусь из угла в угол – «как зверь в клетке», пошутила бы әни из прошлого. Надо успокоиться. Закрыть глаза. Считать пульс. Делать затяжку за затяжкой. Ни о чем не думать, кроме сигареты в руке, кроме звенящей дождем темноты за окном, кроме реального и осязаемого. Ни о чем не думать, ни о чем не думать, ни о чем не думать. Ни о чем – проще, чем ни о ком.

Щелк – и снова проваливаюсь в прошлое. Все такое настоящее, как будто это не воспоминание, а происходит наяву.

Слепящий свет лампочки в гараже, мотоцикл отливает льдисто-черным металлом, как будто броней, пол холодит спину, зеленые глаза смотрят на меня странно, так странно, почти умоляюще:

– Если я вдруг исчезну, не оставляй Джен одну. Не дай чувству вины ее сожрать.

– Обещаю, – ответил я. Согласиться выполнить просьбу той, кто никогда ни о чем не просил, было почти привилегией и одновременно – почти победой. Хотя почему «почти»? Кера меня приняла – значит, теперь я точно свой. Вот оно, вот та точка, после которой все будет хорошо, подумал я. Может, не сразу, но однажды – будет.

Конечно, я ошибся. Кера тоже ошиблась. Не надо было мне доверять.

Она ведь всё про меня поняла с самого начала. Твердила, что я – проблема, что от меня надо избавиться, что я не должен к ним с Джен приближаться. В конце доверилась мне. Зря.

Я должен был убедить Керу не делать глупостей. Не бросать вызов живякам, не связываться с ними, держаться подальше. Должен был спасти Катю, а вместе с ней и Керу (или то, что от Керы осталось) ровно две гребаные недели и три гребаных дня назад. Должен был удержать Джен, скрутить ей руки, привести в чувство, сказать хоть что‐нибудь. Остановить ее.

Или хотя бы попытаться остановить – ради себя, ради темноволосой девочки, так решительно обнявшей одинокого мальчишку когда‐то давным-давно, ради вечера в гараже и своего обещания, ради леса, ради надежды, что однажды мы сможем просто свалить на ту сторону втроем – я, Джен и Кера – и остаться там навсегда.

Должен был, должен, должен, должен.

Но я ничего не сделал.

Мама, мы все тяжело больны 26, мама, я знаю, мы все сошли с ума, мама, мама, мама, как перестать слушать одну и ту же Цоя на повторе, как перекрыть шепот ЭТОГО, как перестать прислушиваться к ЭТОМУ, как перестать слушаться ЭТОГО. У ЭТОГО нет названия, вернее, есть, но стоит произнести вслух, как сразу чувствуешь себя ущербным, убогим, уродским, каким угодно, только не собой.

Так что пусть ЭТО останется тайной, пусть ЭТО будет свято, торжественно и страшно, как ночная молитва в беззвездной темноте, как первая любовь, как первая кровь на руках, как истинное имя Бога, которое всуе не произносят. Если вдуматься, ЭТО и есть бог, а я – его жрец.

Разрез – разряд – вспышка, разрез – разряд – вспышка, вспышка, вспышка.

(не могу, не могу, не могу, не могу так больше)

Разрежь мне грудь, посмотри мне внутрь, ты увидишь, там все горит огнем. Давай, ЭТО, если хочешь, если ты правда хочешь, если я тебе нужен – сегодня я твой. Сегодня я твой до конца. Забирай. Завладей моими руками – ты знаешь, как это делается, – зайди дальше обычного, намного дальше, разорви кожу на груди, выломай мне ребра. Одно за другим, одно за другим. Грудная клетка все еще клетка, пусть и внутри, а не снаружи, пусть и не для тела, а для того сокровенного, что принято называть душой. Ломать клетки – не преступление, преступление – их не ломать.

Через день будет поздно, через час будет поздно, через миг будет уже не встать, ЭТО все понимает, ЭТО отступает, ЭТО знает лимиты моего тела, ЭТО не хочет меня терять, ЭТО не готово расстаться с игрушкой, ЭТО хочет просто взять свое и уйти. Богу – богово, ЭТОМУ – ЭТОВО.

Мама, мы все тяжело больны, мама, я знаю, мы все сошли с ума, мама, я знаю, я сошел с ума, я с самого начала был не такой, я с самого начала был лишен инстинкта быть таким, как надо, казаться таким, как надо, шагать так, как надо, думать так, как