Читать «Просто конец света» онлайн

нельзя позволять себе думать, особенно после того, как Демиров убил Кэт. И окончательно разбудил…

Впрочем, не важно, кого разбудил. Не думать. Главное – не думать. Каждый день должен быть спланирован. Расписан. Разлинован, как школьная тетрадка в началке. Иначе рехнешься.

Встаю, заправляю кровать – по-армейски, как учил батя, – делаю зарядку, готовлю завтрак по принципу «много клетчатки и протеинов, умеренно углеводов и жиров». Ем, смотрю на часы. Семь ноль пять. Пора в душ.

Моюсь – холодной водой, бодрит, – бреюсь, одеваюсь, собираю учебники.

Сегодня пятое ноября. Мамин день рождения.

– Ноябрьские ночи до снегу темны, – так она говорила. Я как‐то раз спросил, что это значит. Мама сказала: – Это что‐то вроде «Самый темный час – перед рассветом». – Она у меня умная была, даже слишком. Так что я снова ничего не понял. – Нет месяца безнадежнее, чем ноябрь, – объяснила мама. – Кажется, что день все убывает, и убывает, и скоро совсем исчезнет, и будет только темнота, понимаешь? А потом выпадает снег, и вдруг становится светлее и легче. И надежда появляется.

Мамы давно нет. Я плохо помню ее лицо, и голос тоже. А тот наш разговор отчего‐то впечатался в память. Как и главное правило выживания в ноябре в наших краях: дотянуть до первого снега.

А там легче будет.

Два тридцать. Возвращаюсь из школы, ем, иду к отцовскому сейфу.

На перемене Мы спросило, смогу ли я достать ружье. Не надо быть умником вроде Демирова, чтобы понять, для чего оно Нам. Я хотел сказать «нет», но Мы ответило за меня:

– Да, достану.

Сопротивляться Нам бесполезно. Пробовал пару раз, вышло так себе. Мы все равно победит.

Сейф высокий, серый, похож на громоздкий железный шкаф. Достаю ключ – знаю, где батя его хранит, да и он особо не скрывает, доверяет мне, – открываю, смотрю: какое ружье подойдет лучше, если готовится охота на крупного зверя? Двуногого и умного?

Все началось с выстрела. Неудачного и глупого. Не помню, зачем маленький я без спросу взял батино ружье. Мне было лет пять, наверное, игрался (или играл, хер его знает, как правильно). Ружье оказалось заряженным.

Выстрел, плач – мой, конечно, – крик, звон в правом ухе. Типа мне туда запихнули колокольчик и он звенел без конца, мерзко так, динь-динь-динь-оглох-оглох-оглох. Слух вернулся только частично. Во дворе меня стали называть Глухарем, Глухней, Тупым. По-разному, короче. Никто не хотел общаться.

Мама жалела. Я себя – тоже. А батя сказал так:

– Тебе скоро в первый класс, сынок. Не потянешь, – он показал на ухо, – ничего, переведем в коррекционный.

Батя говорил спокойно, почти ласково, но я понял: надо постараться на максимум. Это проверка. Надо показать бате, на что я способен. Не разочаровать.

Сначала я разобрался с теми, кто меня обзывал. Заставил их всех замолчать. Кого кулаками, кого угрозами (вскоре до всех дошло, чей я сын и что́ мой батя может). А потом я создал себе щит. Вторую семью, дворовую. Так появилось Мы.

Мы не сразу стали главными. Сначала были другие, сильнее и больше. Потом они ушли: кто поскучнел и повзрослел, кто сел, кто сдох, обычная окраинномосковская история двухтысячных, – и двор стал принадлежать Нам.

Мы не чувствует, не распускает нюни, не плачет. Плачут те, кто не Мы. Кому не повезло быть Нами. Мы, как собака, охраняет свою территорию, чует ее границы. Показывает, что Мы – главное (тем, кому мозгов не хватило понять). Мы так хочет. Мы любит порядок.

Мы – район. А я – часть Мы, я – голова. Я управляю Мы, а Мы – мной. Так заложено природой. Так заложено районом. Как в песне «Наутилуса» про круговую поруку, мажущую как копоть. Скованные одной цепью, связанные одной целью, все такое. Только без негатива (это же типа песня про диктатуру, как мне батя объяснил, а у Нас все по согласию).

Вот почему мама ушла в лес. Она боялась Мы, пусть в ту пору еще маленького и слабого, но уже – Мы, и боялась – меня. Говорила, я не понимаю, что такое боль. Не чувствую раскаяния и все такое. Мама была права. Я и правда мало что чувствовал. Не понимал, почему она до меня докапывается.

И мама ушла. Сказала, идет прогуляться, – и не вернулась. А потом ее нашли, мертвую и улыбающуюся. Думаю, мама была рада, что освободилась от района. И от меня.

Тогда‐то я и проснулся в первый раз. Никак не мог понять, что со мной, почему не могу дышать, почему, стоит услышать запах жасмина и зеленого чая – маминых духов, – хочется плакать, а самого себя – избить. Перестал есть, лежал в комнате и смотрел в потолок. Наконец пришел батя и сказал, что так нельзя.

– Мальчики не плачут, – сказал он. – Понял?

Я понял. Нужно было выместить все, что накопилось. Заставить себя заснуть и снова стать Мы. Сильным и стойким. Так хотел батя.

И я начал убивать птиц. Голубей и воробьев. С самой первой пойманной птицей расправиться было сложно. Руки дрожали, везде чудился мамин голос: «Не надо! Пропадешь!» – а я душил птицу. Душил, душил, душил. Я не плакал. Слишком испугался самого себя, чтобы плакать. Потом меня вырвало. Я заснул, и мое место заняло Мы, и снова стало легко. Как в тупом сериале про вампиров, который запоем смотрела Кэт, когда только вышла из Страны чудес. Там можно было выключить человечность 31, щелк – и все, никаких проблем.

А потом появился Демиров. Нас подружили отцы. Демиров с детства был чокнутый. Такой дерганый, из-за всего переживал. Не помню, почему я открыл ему свой секрет. Но я отвел его к самодельным ловушкам и показал пойманных птиц. До сих пор не могу забыть глаза Демирова. Распахнутые, застывшие, потемневшие.

И тогда я проснулся снова. Вдруг увидел себя глазами Демирова. Я стал мальчиком-живодером, сворачивающим шеи птицам. Что сказала бы мама? Что сказал бы я, не будь я – Мы? Что теперь скажет Демиров? Как скоро решит, что ему с таким, как я, не по пути?

Снова затошнило. Хотелось выскочить из собственного тела, сбежать, не иметь с собой ничего общего – словом, всякий бред лез в голову.

Потом я просыпался еще, еще и еще. С годами это происходило все реже, но каждое пробуждение было катастрофой. Последний раз я проснулся, когда увидел Нюктову-Кэт на выходе из Страны чудес. И после ее убийства я все никак не успокоюсь, не дам покоя Мы. Или не упокоюсь (так, думаю, правильнее).

Но Мы так не может. Так что скоро я засну навсегда. И больше не придется чувствовать