Читать «Просто конец света» онлайн

в яблочко.

Ни батя, ни Федор Павлович, кажется, не замечают, как Демиров уходит. Приезжают девочки – все в стразах, сверкают покруче диско-шаров, – и полностью перетягивают внимание на себя. Обычно я остаюсь. Участвую во всем наравне, чтобы впечатлить батю.

Но сегодня мне не до девочек.

Отказываюсь от бани – «да что‐то знобит, бать, видно, на тренировке продуло» – и иду искать Демирова. Он сидит на скамейке в саду, слушает музыку, кивает в такт и вертит в руках нож с волчьей мордой на рукоятке. Ловит мой взгляд, вытаскивает один наушник и молча приподнимает бровь, будто хочет спросить: «Чего тебе?»

Были бы мы в нашем дворе, этот разговор закончился бы плохо (как всегда). Но мы на нейтральной территории, здесь мы – просто мы, без дворового Мы, без леса, без мертвых и живых подружек.

– Что слушаешь? – простой человеческий вопрос, но все простое человеческое дается с трудом, когда привык говорить на языке кулаков.

Демиров проводит рукой по волосам, крашеный блонд в свете садовых фонарей искусственно поблескивает серебром.

– Перемен требуют наши сердца, перемен требуют наши глаза, в нашем смехе, в наших слезах и в пульсации вен, – хрипло пропевает он, хлопая рукой по коленке, отбивая ритм. – Перемен, мы ждем перемен.

– Цой. Ну конечно. Ты и твоя страсть к «Кино».

– Ты помнишь? – кажется, Демиров удивлен.

Сажусь рядом, достаю пачку сигарет:

– Будешь?

Демиров щурит глаза, подозревает, видно, какой‐то подвох. Потом убирает нож, садится рядом и берет сигарету.

– Ууууу, хорошо! – Всплеск воды в бассейне, крики, смех – моего отца, отца Демирова, девочек.

– Слышь, Демиров. Ты же знаешь, что мы прижмем вас? Со дня на день, – говорю прямо, не таясь, и сам себе удивляюсь. Тут, за пределами района, дышится иначе и думается – тоже. Свободнее. И при одной мысли о том, что Мы собирается сделать, тошно.

Демиров выпускает дым через ноздри.

– Мы думали, мы лучше вас, районных, – говорит как‐то невпопад. – Умнее. Тоньше.

– Добрее?

– Добрее? Это вряд ли, – улыбка проскальзывает по его губам. – Но человечнее. Хотели изменить мир и все такое. А правда в том, что мы хуже.

– Вестова тоже так думает?

– Это я так думаю.

– Заделался в самокритики?

– Во-первых, заделался самокритиком, а не в самокритики, раз уж на то пошло. А во‐вторых, что за слово – «самокритик»? Кто так вообще говорит? – фыркает Демиров.

Злость привычно разливается бетонной тяжестью в груди. Почему‐то при Демирове я всегда говорю не то и не так. Но потом злость перекрывает что‐то новое и странное, такое искристо-колючее. Смех. Обычный человеческий смех.

– А ты забавный, Демиров. – Ловлю его взгляд и поясняю с неожиданной для самого себя торопливостью: – Нет, я не в смысле «забавный, сейчас дошутишься», а просто забавный, без наезда.

– О, мы и правда не будем драться? – Демиров приподнимает бровь. – Кажется, конец света все‐таки наступил.

– Ой, прости, мы же типа друг друга ненавидим. – В районе это непреложная истина, тут – какая‐то глупость, в которую верится с трудом.

– Иногда люди ненавидят просто потому, что сил на любовь уже не осталось, – пожимает плечами Демиров.

Молча тушим бычки и синхронно берем еще по сигарете. Жарко пахнет мясом: отцы уже вышли из бассейна и готовят шашлыки. Включается музыка. «Наутилус Помпилиус».

И я вижу свежие шрамы на гладкой, как бархат, спине.

Мне хочется плакать от боли или забыться во сне.

Где твои крылья, которые так нравились мне? 33

– Что с тобой сегодня, Орфеев? Ты такой, – усмешка, – живой.

Слабый. Жалкий. Глупый как щенок, беззащитно подставляющий пузо голодному волку.

Демиров наверняка почуял, что я дал слабину, и теперь смеется надо мной.

– Да пошел ты, – порываюсь встать, но он хватает за запястье, серые глаза смотрят серьезно, почти отчаянно.

– Да ты же правда живой, – бормочет еле слышно, – может, она была права… Может, достаточно разбудить одного, но как ты?..

Вырываюсь. Чувствую – чувствую, мать твою! – себя жалко, будто Демиров узнал самый стыдный мой секрет. Хотя почему «будто»?

Он и правда его узнал. Волчье чутье, мать вашу.

Когда‐то у нас было время, теперь у нас есть дела.

Доказывать, что сильный жрет слабых,

доказывать, что сажа бела.

Надо во всем сознаться Мы. Понести наказание. Сжать зубы и вытерпеть все, что Мы посчитает нужным сделать. Это как операция: удалят я-опухоль, снова разросшуюся в сердце, и станет легко и просто. Станет никак.

Надо снова сделаться частью большого, правильного и привычного. Сказать Демирову, чтобы отвалил, припугнуть, стукнуть, словом, всё как обычно.

Но я смотрю в серые глаза, вспыхнувшие – чем? надеждой? надеждой на что? – и хочу только одного. Извиниться. Рассказать все про себя и Мы, объяснить, где был я, а где – Мы.

Извиниться, извиниться, извиниться, и…

Мы все потеряли что‐то на этой безумной войне.

Кстати, где твои крылья, которые нравились мне?

Где твои крылья, которые нравились мне?

– Шизик ты, Демиров. – Мы чует угрозу, Мы просыпается во мне, наполняет бетонной тяжестью сердце, говорит моим голосом, заставляет губы кривиться. – Кажется, стоит пообщаться с тобой, и все, можно заразиться психами.

Серые глаза тускнеют, и вот уже никакой теплоты во взгляде Демирова нет. Мы довольно, а мне хочется исчезнуть. А на что я рассчитывал? Мы с Демировым несовместимы.

– Встретимся в районе. Можешь начинать обратный отсчет до собственного конца, – шипит Мы моим голосом, уходит, уводя меня за собой, запрещает оборачиваться, но я все равно это делаю и вижу, как сгорбилась устало, по-стариковски спина Демирова.

И если завтра начнется пожар и все здание будет в огне,

Мы погибнем без этих крыльев, которые нравились мне.

Где твои крылья, которые нравились мне?

За четыре месяца и две недели до смерти Кати

На выпускной из девятого мы не идем. Одноклассники танцуют в кафе, мы – на той стороне, а после – лежим втроем на земле у костра, смотрим, как вечернее небо наливается темнотой. Нам так красиво и спокойно, будто та сторона просочилась на эту и здесь теперь нет ни смерти, ни времени, ни страшного, ни злого. Только мы, ночное безвременье цвета смородинового варенья, празднично-весенний лес и Гнездо, тонущее в призрачной дымке цветущих яблонь.

Смотрю то на Рика, то на Керу, любуюсь обоими. Слушаю их смех, шутки и голоса, поющие Heroes Боуи настолько громко, что песня заполняет все пространство вокруг. И мне так светло, так радостно, что