Читать «Просто конец света» онлайн
Анна Кавалли
Страница 55 из 76
тону
дышать
ды – вдох
ша – выдох
Святая простота – святая пустота, так биологическую называла бабка Меланья. Она сюда из деревни ехать не хотела, говорила, боюсь помереть среди камней и бетона, говорила, людей в районе нет, у всех до одного – сердца не сердца, а насосы для крови, все до одного тут – нежить, нежить, не-жи-
не-жить – остановка
конечная
просьба выйти из вагонов
куда глаза глядят
Бабушку‐то зачем вспомнила, Катенька? Она же сумасшедшая была, так все близко к сердцу принимала, вот и извела себя, Катенька! Отмучилась – и бог с ней, Катенька! Вот будет родительский день, сходим к ней на могилку, тогда и вспомним как положено, Катенька! А сейчас зачем себе голову забивать, Катенька?
Шептались, что бабка Меланья – ведьма (в 90 лет – ни одной седой волосинки!), заговаривала воду, оборачивалась кошкой, собакой, волком, то курицу у деревенских утащит, то щенка, цоп, хрум, щелк – только кровь дымится на голубом снегу. Биологическая плакала, плакала и наплакала ее переезд к нам, а бабка Меланья ушла в первый же день в лес – и поминай как звали, цоп, хрум, щелк…
сжечь сжечь сжечь
раз нельзя спасти
район надо сжечь
Вы, подростки, все такие, Катенька! Плачете из-за любого пустяка, страдаете чисто чтобы пострадать! Не обижайся, Катенька, просто вы еще не полноценные человечки, вы только формируетесь в людей! Вот станете взрослыми, сердечко‐то и успокоится, кровушка‐то и остынет, Катенька!
У соседей играет Летов, «пластмассовый мир победил», да, победил, еще как победил, и глупо было рассчитывать на обратное. Бабка права, бежать отсюда, бежать, бежать, бежать, пока не добрались до меня, не превратили в живяка, ничего, ничего, ничего хуже, живяки мертвее любого мертвяка бум-бум-бум, стук-стук-стук, аааааа, аааааа, аааааа…
сжечь район любой ценой
сжечь район
сжечь
Господи ты боже мой, до какой истерики ты себя довела, Катенька, смотреть страшно! Ох уж этот пубертат! Давай успокоительные дам, Катенька? Ты куда, Катенька? Как «прогуляться», поздно же, Катенька! Не уходи, Катенька! Не пущу, Катенька! Катенькааааааааааааааа!
горите вы все
гори оно всё
всё
– Стой! Пожалуйста!
В сырой – могильной – темноте подъезда сразу разглядеть, кто схватил за руку, не выходит.
– Рик?
Нет, не Рик, Орфеев. Смешно от самой себя. Как я умудрилась их перепутать?
– Что тебе надо? – шиплю.
Орфеев молчит, дышит тяжело, будто не шел ко мне, а бежал. Глаза привыкают к полумраку, и я могу разглядеть его. Может, дело в сером свете мигающей лампочки, или меня подводят глаза, но Орфеев выглядит странно. Будто это он – и одновременно нет.
– Что тебе надо? – повторяю с расстановкой.
– Спасибо. За то, что вы сделали во дворе, – голос у Орфеева тоже сегодня чужой.
– Мы сделали это не ради тебя, – отрезаю.
А ради идиотского эксперимента, который всех нас завел в тупик, меня – прежде всего.
– Понятно, да, не ради меня, – Орфеев опускает голову. – Вот только не надо больше лезть к нам, пожалеете, – звучит не как угроза, а скорее как совет, робкий, почти жалкий. Не орфеевский. Видно, Существо крепко приложило Руслана головой. Или у него есть брат-близнец. Живой брат-близнец. В другой день меня бы это заинтересовало, но сегодня не до Руслана.
Выхожу из подъезда в жарко пахнущие летом сумерки. Руслан увязывается за мной. Идет молча, как тень, до самого леса, но зайти туда не дает, снова хватает за руку:
– Ты же не пойдешь туда? Не надо. Это плохо кончится.
Смеюсь, смеюсь и не могу остановиться. «Это плохо кончится» – надо же, вот это предсказание! Отсмеявшись, смотрю на Орфеева и неожиданно для себя спрашиваю:
– За что тебя побило Существо?
– Существо? – не понимает он. – Ты про дворовых?
– Про кого же еще.
– Это сложно, – отмахивается. – Наши дела. Обычные.
Говорит спокойно, совсем как Рик. Они оба привыкли. К двору, к Существу, к правилам игры. Внутри снова разгорается что‐то, разливается тяжелой духотой, не дает дышать. Бежать, бежать, бежать, прочь от района, прочь, прочь, в лес! Упасть на колени, умолять забрать меня, любой ценой забрать, потому что я так больше не могу!
– Нюктова! Нет! – Орфеев пытается меня остановить, но я вырываюсь и ныряю в густые хвойные сумерки.
Бежать, бежать, бежать, исчезнуть, исчезнуть, исчезнуть…
За три месяца и неделю до смерти Кати
Кера бродит часами по лесу одна, будто ищет что‐то, возвращается израненная, руки и ноги – в царапинах ежевики и крапивных ожогах.
Забывает есть, спать, расчесывать волосы, отмахивается – «есть дела поважнее», какие – не говорит. Кера в принципе теперь редко говорит.
Смеется сама с собой все чаще, с нами – все реже, кажется, большую часть времени нас – и меня, даже меня – не замечает.
Переходит на ту сторону каждый день и каждый раз – без нас, и, кажется, ходила бы еще чаще, если бы не запрет Крысолова.
Не спорит со стариком, не препирается – просто улыбается: «Нельзя так нельзя».
Рик твердит:
– Надо дать Кере время. Наверняка тяжело принять, что перестала быть неприкасаемой.
Уверяет:
– Чем больше ты жалеешь Керу, тем меньше ей хочется тебя видеть.
Успокаивает:
– Она скоро станет собой, вот увидишь. Надо просто подождать.
Сколько можно ждать? Раньше мне казалось, что Кера сходит с ума, но теперь я понимаю: настоящее безумие – сейчас.
Звонок. Вздрагиваю: кому пришло в голову набрать наш домашний номер в полночь? Впрочем, плевать – все равно не сплю. Лежу в темноте и смотрю на потолок, как будто если смотреть достаточно долго, там магическим образом напишут ответы на все вопросы.
Раздается раздраженное шарканье тапочек биологической, затем – ее голос. Что говорит, слышно обрывками. Наконец дверь распахивается и меня ослепляет волной электрического света.
– Не спишь? Ну и отлично, – на пороге биологическая. – Значит так, Жень, у меня к тебе серьезный разговор – и не смей врать, сейчас не до выкрутасов, поняла? Поняла, я тебя спрашиваю?
Киваю.
– Света Нюктова звонила, – продолжает биологическая, – говорит, Катя второй день дома не ночует, на звонки не отвечает. Если ты знаешь, где она, – лучше скажи сейчас. Это тебе не шутки.
– Кера! – голос меркнет эхом в пропахшей смолой жаре.
– Кера! – нет ответа, только деревья перешептываются над головой.
– Кера, это мы! – нет ответа, нет ответа, нет ответа.
Мы ищем