Читать «Архитекторша» онлайн

тембр колоколов, пейзажи за окном, и, просыпаясь, я не всегда понимала, где нахожусь. Шумный двор Прачечной[35] был запружен десятками ремесленников с многочисленными, многодетными семействами, и я научилась на слух распознавать их рабочие инструменты: молот и наковальню кузнеца, бурав слесаря, пестик и ступку плотника, готовящего клей. Но как-то под вечер все та же запряженная осликом телега увезла нас прочь, и больше я этой музыки не слышала. Потом привыкла к виду Португальской арки, перекрывавшей прямую, как стрела, виа дель Корсо, – и утратила ее, едва успев полюбить. Часами просиживала в сумрачной дедовой мастерской у церкви Святого Пантелеймона, забавы ради расчесывая клочья шерсти, и верила, что в этой берлоге для меня всегда найдется местечко – но вот уже не сидит на табурете в двух шагах от пьяцца Навона дед в своей фетровой шляпе, не зыркает исподлобья на каждого входящего, не торчат из-за пояса его туники гребни с железными зубьями, а сама мастерская, хоть и сохранившая вывеску, выкуплена другим матрасником, и вход туда мне отныне воспрещен. Долгие годы я приписывала этот водоворот перемен беспокойной натуре отца – и винила его во всем.

Но на самом-то деле так жила каждая семья. Любой человек мог в одночасье исчезнуть: умереть от лихорадки или укуса насекомого, утонуть в Тибре, попасть под телегу или под копыта коня, быть убитым за кражу плаща, за то, что не уступил дорогу пешему или не пропустил карету, не склонился с должным подобострастием перед вельможей или его конюхом, властями предержащими или власть превышающими, а то и вовсе без причины. Многие товарищи моих детских игр так и не выросли, и, когда их в сумерках уносили на кладбище, я на прощание махала им рукой из окна. Стоило научить младших сестренок напевать майские песенки и подвязывать чулки – как пришлось обряжать их в последний путь и укрывать погребальной пеленой, такой крохотной, будто в нее завернули кошку. Мы непрестанно, по нескольку раз в день, молились Господу Богу и святым угодникам: не столько о том, чтобы выжить, сколько о том, чтобы достойно умереть и, сократив пребывание в чистилище, поскорее быть принятыми в рай.

Положение в обществе тоже не гарантировало незыблемости. Меня учили почитать того или иного прелата, обитавшего во дворце напротив в окружении дворни – пары десятков конюхов, лакеев, дворецких и камердинеров; но уже через год доводилось слышать, с каким нескрываемым презрением, обычно приберегаемым для неудачников, отзывался о нем последний требушатник, а когда баловень судьбы проезжал мимо – в открытой карете, без сопровождающих, – за ним не следовал ни один ходатай: верный знак того, что с ним перестали считаться.

Наши бесконечные переезды пережили только книги, музыкальные инструменты да картины – сперва четыре, потом десяток и, наконец, тридцать две, – бережно переносимые с одной стены на другую. В каком бы доме я ни просыпалась, в родительской спальне всегда висели «Мадонна с младенцем», «Рождество» и «Христос на кресте», а в гостиной – образы печальных святых с нимбами цвета сливочного масла. Артишоки и тортелли я жевала под бесстрашным взглядом Екатерины, восторженным – Франциска Ассизского и осуждающим – Франциски Римской. Картины были небольшие, милые и радующие глаз. Отец написал их по эскизам Джузеппе Чезари, кавалера д’Арпино. Впрочем, от потрясений и перемен не были застрахованы даже произведения искусства. Во время очередного переезда некоторые картины порвались, а одна, полежав под дождем, успела заплесневеть.

Поворотным стал 1623 год, когда умер папа Григорий XV. Двор недолюбливал покойного за строгость и крайнюю религиозность, но отец, знавший его еще в бытность кардиналом Людовизи, обрадовался избранию и предрекал долгий понтификат. Однако вскоре некая женщина близ Топи[36] родила бесенка, которого приходской священник отказался хоронить с надлежащими таинствами: дурнее знака не бывает. И в самом деле, Людовизи не продержался даже трех лет. На сей раз Святой Дух не спешил себя проявить, и кардиналы Священной коллегии, разделившиеся на происпанскую и профранцузскую фракции, все никак не могли прийти к согласию относительно преемника. Жаркие споры не один день омрачали конклав, пока наконец утром 6 августа не был избран Маффео Барберини.

Новый папа происходил из флорентийской семьи, обладавшей несметными – пусть и недавними – богатствами. В те времена, хоть я об этом и не догадывалась, отцу, чьи доходы от живописного ремесла были весьма скудными, случалось подрабатывать писательством. В ярких, живых выражениях набрасывал он портреты кандидатов на каждых папских выборах, представляя их публике. После его смерти я прочитала все эти тексты. В большинстве своем они бывали лестными, однако попадались и едкие, язвительные, отражавшие неприязнь, тревоги, надежды отца, как правило совпадавшие с неприязнью, тревогами и надеждами римлян. Однако портрет Барберини, принявшего имя Урбан VIII, не похож на другие.

Кратко изложив послужной список нового папы, отец отмечал, что на этого «князя церкви возлагают большие надежды», ожидая от него выдающихся свершений. Причин тому было две: Барберини обладал «значительным опытом» и не «пребывал безотлучно на родине», но «повидал разные края». Политическая зрелость и путешествия в другие страны – качества, которые римляне всегда высоко ценили: сколько бы мы ни хвастали перед чужаками своим превосходством, презирая все, что не исходит из Рима, но на деле именно уверенность, что весь мир вертится вокруг нас, не позволяет нам скатиться в провинциальность. Кроме того, новый папа был человеком культуры: в те времена это считалось не недостатком, а преимуществом. «Что касается наук, – особо указывал отец, – он полон великой учености и преисполнен знаний, коим суждено прославить и возвысить его среди равных, на радость всем просвещенным и образованным людям, ибо никто не любил их больше кардинала Барберини и никто не возлюбит больше Урбана VIII».

Причина подобного интереса к «просвещенным и образованным людям» заключалась в том, что сам папа считал себя одним из них. Его стихи ценились настолько, что придворные называли Барберини «Ватиканским Аполлоном». Поговаривали, не будь он избран папой, стал бы величайшим поэтом, какого так не хватало Италии XVII века. Сегодня эти восхваления кажутся преувеличенными, ведь со временем восхищение талантом папы поутихло. Но, в конце концов, такова участь всех поэтов.

Отцовский рассказ продолжается описанием внешности и превосходного сложения Урбана VIII (необычайно молодого: на момент избрания ему было всего пятьдесят пять) и завершается довольно слащавым панегириком. Подобные восхваления в текстах, которые отец писал или еще напишет о других папах, обычно выходили неискренними, расплывчатыми, и я поняла: он и в самом деле возлагал на избрание Барберини «большие надежды». Отец предвидел, что тот, будучи по природе своей гуманистом, не станет отказываться от роли покровителя искусств, музыки, науки и литературы: более того, получив безграничную власть, увеличит эту