Читать «Архитекторша» онлайн

Во второй половине 1620-х дела в Риме пошли в гору. Папа Барберини, благодаря изрядному везению или, по слухам, яду, которым умело сбрызнули букет цветов, тотчас же избавился от большей части стариков-кардиналов. Он обновил Священную коллегию, назначив на освободившиеся места своих друзей и приспешников, чтобы править без какого-либо сопротивления. Уже по первым шагам стало ясно, что он намерен обогатить собственное семейство, однако поначалу никто не возражал, поскольку казалось, что золотой дождь прольется на всех. Урбан VIII проявлял щедрость не только в отношении церемоний, празднеств, турниров и зрелищ: одно только строительство нового дворца Барберини у Четырех фонтанов обеспечило работой сотни мастеровых и ремесленников. Вместе с тем росло и число нищих, привлеченных в Рим славой блестящего папы-банкира. Наш дом в Борго Веккьо словно очутился в осаде.

Без добрых дел вера подобна лампе без масла, что лишь чадит, не давая света. Вот и мои отец с дедом, подобно многим жителям Рима, знатным и не очень, исполняли свой священный долг, посещая огромную больницу Святого Духа: кому-то из больных, занимавших добрую тысячу коек в ее коридорах, они приносили фрукты и напитки, кому-то помогали облегчить предсмертные муки. Благотворительностью занималась и бабушка Изабелла. Бывало, зимними вечерами она просила нас спуститься вместе с ней в переулок, чтобы предложить нищим остатки нашего ужина. И нам с Альбиной приходилось идти следом, раздавая прямо из кастрюли холодные макароны с застывшим, слипшимся в плотные белые комки пармезаном; мы то и дело отдергивали руки, державшие половник, стараясь не касаться шелудивых, прокаженных, чесоточных, и задерживали дыхание, чтобы не отравлять его смрадом, исходившим от этих тел, кислым дыханием этих ртов. Но случалось и кое-что похуже.

Утром, едва занимался рассвет, в дверь начинали яростно колотить губернаторские сбиры. Мол, в лавке травника, на перекрестке, в подворотне или в номере гостиницы, что держала этажом ниже вдова Лукреция, был найден юноша, старик или еще бог знает кто, скончавшийся от голода, холода или болезни: не знаем ли этого несчастного мы, соседи? Может, то был добрый христианин? И тогда отец или дед, тяжело вздыхая, надевали куртки и шли засвидетельствовать его смерть.

Впрочем, однажды мне тоже довелось присутствовать на одном из таких скорбных опознаний. То были последние дни 1626 года, и отец попросил меня сходить вместе с ним в книжную лавку «Золотая волчица» на пьяцца Навона, отнести пару коробов свежеотпечатанных, только что привезенных из типографии в Витербо томов «Натуральной физиогномики» монсеньора Инженьери, епископа Каподистрии[38], – трактата из ста двадцати четырех разделов, в котором при помощи доводов, заимствованных из философии, медицины и анатомии, было показано, «как по частям тела человека, в зависимости от их естественного сложения, можно без труда догадаться о его склонностях». Отец проиллюстрировал сей труд шестьюдесятью семью «обобщенными рисунками», посчитав, что так его удастся продать большим тиражом, поскольку автор пытался научно доказать то, о чем догадывается каждый, включая последнего невежду: что лицо, череп, ноги, да и все тело целиком, – такой же алфавит, как и любой другой, и умение его читать способно предотвратить серьезнейшие ошибки. Он часто повторял, что шафраново-рыжие волосы Альбины – признак не только долгой жизни и пылкого темперамента, но и склонности к обману, а мои упрямые кудри – смелости.

Накануне вечером, за ужином, они с приятелем, фра Багутти, пролистали этот том, и монах, покраснев, выразил сожаление касательно раздела, в котором епископ обсуждал женскую менструацию. Я же с любопытством вглядывалась в рисунки. Особенно меня поразил тот, что иллюстрировал раздел о типах оволосения и, соответственно, с некоторой долей реализма изображал обнаженного мужчину. Те́ла без одежды я еще не видела, даже своего. Однако куда больше, чем спутанные космы, покрывавшие его грудь, мощные бедра и гениталии, меня поразило определение, которое дал себе на фронтисписе отец: «Джованни Бриччи, математик римский». Математик? Вот уж никогда бы не подумала.

В ту пору я еще не читала книг – ни тех, что он иллюстрировал, ни тех, что писал. Зато с радостью ходила по торговцам, продававшим и то и другое. Зачастую книжная лавка являла собой не более чем конурку, доверху набитую томами самых разных размеров: подешевле, в шестнадцатую или восьмую часть листа, настолько крохотными, что помещались на ладони, и роскошными фолиантами, такими огромными, что носить их приходилось вдвоем. Я изучала названия на кожаных корешках, перелистывала страницы. От запаха краски – свинца, жмыха и чего-то незнакомого – кружилась голова. Увы, прочесть эти книги мне не разрешали.

Хотя читать я тогда уже умела: выучилась за кухонным столом в Борго Веккьо под чутким руководством матери, которая и преподала мне азы. Сама она едва могла разобрать крупные буквы на аптекарских ящиках, зато в совершенстве овладела одним безошибочным методом. Заметив мою вялость, лень или рассеянность, Альбина от души лупила меня по пальцам – как и я ее в том же случае. Мы с сестрой очень любили друг друга и, несмотря на разницу в возрасте, жили в некоем подобии симбиоза, словно близнецы. Иных приятельниц у нас не было, мы даже спали обнявшись и тайно поклялись никогда, ни по какой причине не расставаться. Ни одна из нас не хотела, чтобы другая страдала, и потому до последнего тщилась выписать буквы алфавита, выполнить сложение и вычитание или прочесть пару страниц бревиария[39], пока мать наконец не передала нам все свои скромные знания.

Альбина этим и ограничилась. Будешь много знать – мозги в трубочку свернутся. Недаром говорят: от многой мудрости много скорби, и тот, кто познал все, страдает куда больше того, кто вовсе ничего не знает. Мне же, напротив, хотелось продолжить учебу. Мальчишек моего возраста записывали в Римскую гимназию, а затем лучшие из них поступали в колледжи. Иезуиты предоставили возможность получить образование даже тем, чьи родители не могли позволить себе оплачивать частных учителей. Однако для этого следовало родиться мужчиной. Среди людей нашего сословия не было принято обучать девочек, и моя мать оставалась единственной знакомой мне женщиной, кому не приходилось подписывать нотариальные акты крестиком.

В общем, тем декабрьским утром я с радостью отправилась с отцом. Мне исполнилось десять, и я понимала, что нашим прогулкам приходит конец. Совсем скоро я уже не смогу добиться разрешения выйти с Бриччо в город: Рим, наш любимый Рим, станет для меня запретным. Как для Альбины, которая в свои пятнадцать, невзирая на всю пылкость и любознательность, вынуждена прозябать в четырех стенах, смиренно дожидаясь, пока ее «пристроят»: это слово как раз входило в семейный лексикон.

«Дочки – что на ветках почки: пора бы вашему отцу призадуматься, как