Читать «Слева Направо и Справа Налево» онлайн

иглу чем сможет. Учитывая, что мужик зарывает свой виски в землю, перспективы слегка меня пугают. Но все мысли тут же улетучиваются, стоит Анне коснуться меня. Она берет меня за запястье и переворачивает мою руку.

В вену вонзается игла.

– Ошибаюсь? – я пытаюсь говорить ей в тон. – Я?

– Порой мы не чувствуем даже боли, только опустошенность, – послание. Она говорит о моем послании, которое я написал внутри кубика. – И порой так оно и должно быть.

Мое зрение проясняется настолько, что я вижу в ее руке пластиковый пакетик, а в нем – маленькие белые таблетки.

Окси.

Глава 11

Антибиотики начинают действовать, не проходит и суток. А боль… благодаря окси я могу терпеть ее и на второй, и на третий, и на четвертый день, и так далее. Это как вспомнить слова знакомой песни, в тексте которой звучит лишь одно: «Еще, еще, еще». Мы с Анной почти не разговариваем.

Она дает мне таблетки.

Я их принимаю.

А пока ее нет, я складываю крошечные бумажные фигурки: тетраэдр, додекаэдр, призмы, многоконечную звезду. Я складываю их для нее – чтобы она их развернула, – а потом оставляю у своего матраса, словно подарки. Когда я под кайфом, то оставляю ей списки покупок, содержание которых не меняется.

Бурбон и лимоны.

Мне нравится драконить Анну-Одинаково с начала и с конца. Она презирает любые «еще». Она из тех, кто всегда говорит «хватит».

И сейчас она держит в руке скальпель.

– Я собираюсь обработать твои ожоги. – Спокойная Анна. Хладнокровная Анна. Моя идеальная Анна. – Это значит…

– Ты срежешь с меня мертвые участки? – беспечным тоном уточняю я, а потом поднимаю вверх указательный палец, взмахиваю им в воздухе и зловещим шепотом добавляю: – Давай, кромсай меня!

– Смотрю, окси подействовал.

– Я хочу еще.

– Нет.

Я приподнимаюсь на локтях и смотрю на свою обнаженную грудь. То еще зрелище, конечно.

– Можешь касаться меня, сколько хочешь.

Анна толкает меня обратно на матрас.

– Поверь мне, я ничего от тебя не хочу.

О, я тебе верю. Стоит ей опустить скальпель, как я снова приподнимаюсь на локтях.

– Хочешь, чтобы я чувствовал боль? Хочешь, чтобы мне было больно? – с мрачным сарказмом спрашиваю я.

И тут ее глаза гневно вспыхивают. Всего лишь на мгновение, но и этого мне достаточно, чтобы желать еще, еще, еще, еще.

– Ляг обратно и не шевелись! – приказывает мне Анна.

Я все-таки подчиняюсь, и она приступает: срезает скальпелем омертвевшие участки кожи, слой за слоем. Иногда это больно. Иногда нет. В конце концов, я все-таки срываюсь, но даже когда с моего языка срываются отборные ругательства, ее рука со скальпелем остается все такой же уверенной.

Анна когда-нибудь станет отличным врачом, а я всего лишь дьявол во плоти.

Так продолжается день за днем, раз за разом, до тех пор, пока у меня хватает сил. Вскоре вместо того, чтобы проклинать ее, пока она срезает кожу над оголенными нервами, я начинаю мысленно рассказывать себе сказку. «Однажды, давным-давно жила-была девочка по имени Анна…»

Это сказка со злодеем, и в ней маленькая девочка возводит высоченные стены, чтобы защитить себя. В этой сказке гнев – это суперспособность и уязвимость одновременно, и лишь выдержка их разделяла.

Если честно, это несправедливо, что ей приходится все время сдерживать свои эмоции. Анна Слева Направо и Справа Налево заслуживает чувствовать свой гнев и показывать его.

Тут я готов помочь ей – кляну ее на чем свет стоит, только чтобы она ответила мне. Покажи мне, какая ты на самом деле.

– Ты закончил? – спрашивает Анна.

– Давай же, не сдерживай себя! Обругай меня. Назови козлом. Ублюдком. Сукиным сыном.

– По-моему, в этом нет никакой необходимости. Ты и сам прекрасно справляешься. Прошу, продолжай.

Я молчу. Она ждет. Тогда я смотрю на нее так, как смотрел в дни своего вынужденного молчания. Опущенные уголки рта. Невероятные глаза. Волевая челюсть.

Анна продолжает тихо и методично обрабатывать мои раны, а потом вдруг произносит:

– Да, – в ее голосе слышится эхо спрятанных эмоций. – Это ответ на твой вопрос. Да, я хочу, чтобы ты чувствовал боль. Чтобы тебе было больно.

Она, как всегда, говорит с непроницаемым лицом, но глаза ее выдают. Ее прикосновения нежные и осторожные, и кто-нибудь другой вряд ли бы ей поверил.

Но не я.

– Я хочу, чтобы тебе было больно, сукин ты сын, – тихо признается мой ангел мщения.

И все же она очень осторожна, и каждый раз, стоит мне подумать, что я уже больше не выдержу, прижимает к моему виску прохладную влажную салфетку.

– Этого всегда будет мало, – я обращаю эти слова к потолку, потому что я трус и боюсь сейчас даже смотреть в ее сторону. – Ты ведь знаешь это, Анна Слева Направо и Справа Налево?

Я закрываю глаза, и на моих веках пляшут отблески пламени.

– У нас забирают, и забирают, и забирают, и мы горим, и горим, и горим, – но этого всегда мало.

Глава 12

Еще больше таблеток – моя единственная защита от снов. Пока я под кайфом, мое сознание пребывает в благословенном покое. Но как только мое тело начинает заживать – по-настоящему, – Анна сокращает дозы окси.

– Думаю, ты девственница, – маленькие дозы окси превратили меня в грубияна. Мой взгляд скользит по очертаниям ее губ.

Анна Слева Направо и Справа Налево даже бровью не ведет.

– Такая чувствительная, – сейчас самое время остановиться, но я упорно продолжаю: – Тебе не нравится, когда на тебя смотрят. Словно смакуют, – я смотрю на нее так, словно глазами могу ощутить ее вкус, – как хорошее вино.

– Уж лучше быть вином, чем барбекю.

Я фыркаю. Черный юмор идет ей больше, чем эта непробиваемая сдержанность.

– Туш, Анна Слева Направо и Справа Налево, – я приподнимаюсь на локтях, чтобы наши лица оказались на одном уровне. – Я становлюсь куда более приятным, когда под кайфом, и странное совпадение: когда я под кайфом, ты тоже становишься куда приятнее.

– Тебе показалось, – огрызается она. Даже сама идея того, что она может быть мне приятна, заставляет ее ощетиниться.

И она в это верит. Удивительно, что Анна не считает себя доброй, – она ведь выхаживает меня несмотря ни на что. Могу лишь предположить, что она привыкла принимать доброту за слабость.

Нет, уж кого-кого, но Анну точно нельзя назвать слабой.

В отличие от меня. Эта мысль приходит с воспоминанием о том, как я был заперт в четырех стенах, как был унижен, как стоял на четвереньках, как собака, и блевал. Стараясь