Читать «Кенигсберг» онлайн

который вырос в каспийском мире, где сыр — это не просто еда, а форма цивилизации, разрезал кусок, попробовал и чуть приподнял бровь.

— Неплохо, — сказал он. — Не шекинский, конечно, но — неплохо.

— Что такое шекинский? — спросила Феврония, сидевшая рядом с Анной и старательно пользуясь вилкой, которую держала пока неуверенно.

— Шекинский — это из Шеки, — пояснил Малик. — Город на Кавказе. Там делают сыр, от которого… — он помолчал, подбирая слово, — от которого понимаешь, что такое вкус.

— А этот? — Феврония кивнула на стол.

— Этот — понимает, что такое сытость. Что тоже неплохо.

Хлеб — тёмный, ржаной, немецкий, плотный, с коркой, которая хрустела. И белый — пшеничный, мягкий, с маслом.

Пиво — местное, кёнигсбергское, тёмное, в больших кружках. И вино — лёгкое, рейнское, для тех, кто не пил пиво.

И варенье — из груши, с корицей, в маленьких розетках. Анна обожала грушевое варенье, и я подозревал, что его наличие на столе — её личная заслуга.

— Итак, — сказал я, когда все расселись. — Мы дома. Ешьте. Потом — совещание. А пока — просто обед.

— Просто обед, — повторил Борис Шереметев, уже работая челюстью над рулькой. — Я забыл, что такое просто обед.

— Ты забыл, что такое тарелка, — сказала Мария, его сестра. — Ты ешь, как будто тебя не кормили месяц.

— Не кормили! Три дня!

— Борис, — сказал Михаил Долгоруков, аккуратно нарезавший рыбу, — ты ел три раза в день. Корабельная кухня работала.

— Корабельная кухня — это не еда. Это — испытание.

— Согласен, — вдруг подал голос Сергей Ким. Все посмотрели на него — потому что Ким молчал обычно, и когда он говорил, это значило, что мысль действительно важна. — Солонина и сухари — это испытание воли, а не еда.

— Вот! — Борис ткнул вилкой в сторону Кима. — Вот человек понимает!

Ким кивнул и вернулся к своей тарелке. Он ел медленно, методично, без лишних движений. Как делал всё.

Анна сидела во главе стола — напротив меня — и смотрела на всех с той своей мягкой, тёплой полуулыбкой, которая появлялась у неё, когда она была по-настоящему счастлива. Не от еды, не от дома — от людей. Она любила людей. Всех. Даже Бориса с его тремя колбасками.

— Фрося, — позвала она, — попробуй судак. Ты его не пробовала.

Феврония, которая сидела слева от Анны и старалась не делать лишних движений, кивнула и осторожно положила кусочек рыбы на тарелку. Рядом с ней сидели Груня и Дарка — тоже за большим столом, тоже среди «своих». Это было моей идеей, и Анна поддержала. Новгородцы — не прислуга. Они — люди императрицы.

Груня ела с аппетитом, но аккуратно. Дарка — быстро, но наблюдательно: она умудрялась есть и одновременно смотреть по сторонам, запоминая, кто что сказал, кто на кого посмотрел, кто промолчал. Прирождённая связная.

Родион Волхов сидел рядом с Мироном и Степаном и ел так, как едят люди, для которых еда — это не роскошь, а топливо. Быстро, основательно, без разговоров. Но глаза его бегали — замечал всё. Старая привычка.

Яков Сивый, сидевший напротив Родиона, первым дотянулся до пива и отпил с видом человека, вернувшегося к смыслу жизни.

— Хорошее пиво, — сказал он. — Не наше, конечно, но — хорошее.

— Наше — это какое? — спросил Степан Ратманов.

— Новогородское. Тёмное. С хмелем.

— С хмелем везде, — заметил Тихон Леший.

— Не везде. В нашем — особый хмель. С Ладоги.

— С Ладоги хмель не растёт, — сказал Родион.

— Растёт. Просто ты не знаешь где.

— Знаю.

— Тогда не говори, что не растёт.

— Ладно. Растёт. Но пиво тут лучше.

— Тут — да, — согласился Яков и отпил ещё.

Лизхен Крайцер, сидевшая рядом с отцом — Вольфганг Крайцер обедал у нас, раз уж мы в его городе, — тихо поясняла Февронии, какой сыр с каким хлебом есть. Феврония слушала внимательно — она умела учиться и не стеснялась этого.

— Мягкий — с белым, — говорила Лизхен. — Твёрдый — с тёмным. И не торопись. Сыр не любит спешки.

— Сыр? — удивилась Феврония.

— Сыр и люди, — уточнила Лизхен с лёгкой улыбкой. — Оба становятся лучше, когда им дают время.

Елизавета Юсупова, сидевшая рядом с братом Николаем, вела негромкий разговор с Софой Шнайдер — о том, какие ткани можно достать в Кёнигсберге и сколько стоят. Николай Юсупов, не участвуя, прислушивался с тем выражением, которое говорило: «Они обсуждают ткани, а я слышу торговые пути и цены на экспорт».

Лидия Кумани и Алина Ефремова спорили о лошадях — Лидия утверждала, что арабские скакуны лучше, Алина — что донские. Спор был древний и нерешаемый, но обе получали от него удовольствие.

Анна Демидова — высокая, светловолосая, собранная — молча ела и считала. Она всегда считала — порции, запасы, расходы. Её мозг работал как складская книга: что есть, чего нет, что нужно.

Инга Ким сидела тихо, рядом с братом, и смотрела на еду с тем особым выражением, которое бывает у человека, выросшего в суровых местах, когда он видит изобилие. Не жадность — удивление. Тихое, внутреннее.

— Ты ешь? — спросил Сергей Ким сестру.

— Да, — ответила Инга. — Просто… смотрю.

— Смотри и ешь.

— Ладно.

Она взяла кусок хлеба с маслом и начала есть. Тихо. Аккуратно. С благодарностью, которую не высказывала.

Мария Иванова, сидевшая рядом с братом Иваном, ела спокойно, методично, как и всё делала. Иван — мрачно, молча, но с явным удовольствием. Земля. Еда. Нормальная жизнь.

Тамара Багратиони — высокая, темноволосая, величавая — сидела рядом с Лейлой Бакихановой, и они тихо говорили по-грузински. Точнее, Тамара говорила, а Лейла слушала и кивала — она знала грузинский, хотя и не идеально. Но между ними было понимание, которое не требовало идеального языка.

Елизавета Черкасская, сидевшая между братом Николаем и Петером Крайцером, вела лёгкий разговор — то ли по-немецки, то ли по-русски, то ли на смеси обоих, что в Кёнигсберге было нормой. Петер отвечал коротко, точно, по-инженерному. Но я заметил: он слушал её чуть внимательнее, чем обычно.

Варвара Строганова — младшая в круге, пятнадцать-шестнадцать лет, — сидела рядом с дядей Александром и рисовала что-то в маленьком блокноте. Она