Читать «Кенигсберг» онлайн

Я лежал ещё секунду, слушая, как скрипит дерево под ногами наверху, как где-то во дворе ржёт лошадь, как гремит ведро у колодца. Привычные звуки. Безопасные. И всё-таки внутри билось одно слово, не давая покоя: «наследник».

Оно звучало не как титул. Не как почёт. А как приказ — резкий, ясный, не терпящий отлагательства. Как будто кто-то невидимый стоял над ухом и повторял: пора, пора, пора.

— Ну вот, — пробормотал я, скидывая одеяло и поднимаясь. — Сегодня день, когда всё начинает идти по-настоящему.

Ноги коснулись холодного пола, и бодрость пришла мгновенно — как всегда, когда телу напоминают, что оно живое. Я плеснул воды в лицо из кувшина, вытерся грубым полотенцем, глянул в маленькое мутное зеркало. Из стекла на меня смотрел двадцатилетний парень с тёмными волосами, чуть припухшими после вчерашнего губами и глазами, в которых уже не было сна — только расчёт и нетерпение.

— Император, — сказал я своему отражению. — Ну, здравствуй.

Отражение, естественно, не ответило. И славно. А то я бы заволновался, хотя кто знает и...он что подмигнул?.

Внизу уже слышались голоса, смех, звяканье посуды. Я натянул мундир, привычно поправил воротник, проверил, как сидит, и спустился.

Анна сидела у окна, вплетая в косу последнюю ленту. Её рыжие волосы вспыхивали в утреннем свете, будто сами тянули к себе солнце — как всегда, как будто для неё физика работала по другим правилам. Она подняла глаза, улыбнулась — и на миг всё вокруг стало проще. Тише. Человечнее. Вот что она умела, как никто: одним взглядом превращать поле боя в обычное утро.

— Ты опять думаешь слишком громко, — сказала она, не сводя с меня взгляда. — Я слышу, как у тебя шестерёнки крутятся.

— Не могу иначе, — усмехнулся я, наклоняясь и целуя её в макушку. Пахло травами и чем-то тёплым, домашним. — Когда на плечах империя, даже чашка чая — это стратегия.

— Бедный чай, — вздохнула Анна. — Он не просил быть стратегией.

— Никто не просит, — ответил я. — Но все рады, когда он оказывается под рукой.

Анна фыркнула и ткнула меня локтем — легко, без злости, привычным жестом, который говорил больше, чем любые слова: я тут, я рядом, и если ты начнёшь умничать, я тебя остановлю.

Родька стоял у двери с кружкой в руке, привалившись плечом к косяку. Вид у него был такой, будто он тут живёт — ноги в сапогах скрещены, кружка держится двумя пальцами, как у человека, которому некуда спешить. Жилистый, темноволосый, с цепким взглядом, который замечал всё: кто вошёл, кто вышел, кто задержался у конюшни дольше нужного.

— Да ладно тебе, — фыркнул он, отхлебнув из кружки. — Тут у нас другая стратегия: успеть поесть, пока Фридрих не проснулся. А то опять будет про честь и долг, и мы до обеда не выберемся.

Я приподнял бровь:

— Фридрих? Он ещё спит?

— Ага, — Родька пожал плечами с таким видом, будто это было само собой разумеется. — Мы его вчера в комнату уложили. Думал, он сразу в седло и прочь, а он… ну, видно, тоже устал.

— Подожди, — я повернулся к нему. — То есть король Пруссии, Фридрих Великий, тот самый, кто спал в шинели на каменном полу среди солдат, — остался ночевать на нашем постоялом дворе?

Родька отпил ещё глоток и кивнул:

— Ага. Мы ему комнату дали, ту, что с окнами во двор. Он не возражал. Даже, я бы сказал, не сильно упирался.

Я посмотрел на Анну. Анна посмотрела на меня. И мы оба рассмеялись — не громко, а так, как смеются, когда абсурд ситуации вдруг становится очевидным.

— Представь, каково ему, — Анна тихо хихикнула, заплетая косу. — Король, а его укладывают спать, как мальчишку. Наверное, Фрося ему одеяло подоткнула.

— Не подоткнула, — серьёзно ответил Родька. — Но предложила.

Мы снова расхохотались. Груня, проходившая мимо с корзиной белья, бросила на нас взгляд, покачала головой и пробурчала:

— Опять ржут… будто не император, а жеребёнок.

— Спасибо, Груня, — крикнул я ей вслед. — Ты всегда знаешь, как поддержать.

— Не за что, — отозвалась она из коридора. — Поешь лучше, остывает.

Я улыбнулся. Вот так это и работало — ближний круг, маленькая артель, выросшая из новгородских дворов и ладожских причалов. Они не кланялись, не льстили, не смотрели с подобострастием. Они просто были рядом — и этого хватало больше, чем любого церемониала.

— Ладно, — я сел за стол, потянулся к хлебу и сыру. — Пусть спит. Сегодня у нас совещание в десять, а после — поговорим с его величеством. По-настоящему поговорим.

Завтрак шёл неспешно, но в этой неспешности чувствовалась собранность — как перед боем, когда каждый движется чуть быстрее, чем нужно, и чуть тише, чем обычно. Новгородцы, привычные к ритму, тихо перекрывали выходы и входы, не привлекая внимания: проверяли, кто идёт по улице, кто задерживается у конюшен, кто слишком пристально смотрит на окна. Тихон Леший, невысокий и быстрый, прошёл по двору, заглянул за угол, кивнул Мирону — тому, что у коновязи. Степан Ратманов проверил замок на задней двери, дёрнул раз, другой, убедился. Яков Сивый, светловолосый и недоверчивый, стоял у ворот, привалившись к столбу, и делал вид, что просто лениво смотрит на прохожих. Но я знал: он запоминает каждое лицо.

Всё было под контролем. И всё-таки внутри билась мысль: а что, если что-то упущено? Что, если где-то, в каком-нибудь тёмном кабинете, уже пишется письмо, уже точится нож, уже готовится пуля?

— Хватит, — одёрнул я себя. — Есть вещи, которые нельзя предусмотреть. А те, что можно, — уже предусмотрены.

Мы вспоминали вчерашний пикник. Он получился странным и хорошим одновременно. Смех, ветер, запах хвои и дыма, разговоры, которые казались тогда просто болтовнёй, а теперь складывались в карту будущих решений. Феврония, с её талантом замечать детали одежды, рассказывала что-то про прусские моды, а Дарка, тихая и быстрая, как всегда, уже знала, кто из местных офицеров где стоит на постое и у кого сколько лошадей. Анна смеялась, подкармливая кого-то из собак, а Борис Шереметев, рыжий и горячий, чуть не подрался с Ефремом Ефремовым из-за спора — кто лучше скачет: донские казаки или кавалергарды. Михаил Долгоруков, холодный и рассудительный, наблюдал за всем с лёгкой усмешкой, а потом сказал одну фразу, которая всех успокоила: «Спор