Читать «Кенигсберг» онлайн

на случай, если понадобится дипломатический перевод с русского на человеческий.

— Вот, — сказал я, протягивая ему шампур. — Шашлык. Свинина, маринованная в уксусе и луке. Попробуйте.

Фридрих взял шампур. Посмотрел на него. Понюхал.

— Пахнет… хорошо, — сказал он.

— Потому что — хорошо. Ешьте.

Он откусил. Пожевал. И я увидел — то, что видел раньше только на лицах солдат после долгого перехода, когда им наконец давали горячую еду: простое, детское удовольствие.

— Вкусно, — сказал Фридрих Великий, король Пруссии, философ, полководец, писатель, — и откусил ещё.

Борис Шереметев, который жарил колбаски на втором мангале, крикнул:

— Ваше величество! Колбаски будете?

— Колбаски? — Фридрих посмотрел на Бориса с тем выражением, которое говорило: «Кто этот человек и почему он предлагает мне колбаски?»

— Борис, — пояснил я, — наш кавалерист. Не падает с лошади.

— Падает! — крикнул Ефрем.

— Не падаю! — крикнул Борис.

— Падаешь!

— Кувыркаюсь! Это — по-кавалерийски!

Фридрих засмеялся. Тихо, коротко, но — засмеялся. И я подумал: вот так. Вот так и надо. Не переговорами — а шашлыками. Не протоколом — а смехом. Не нотами — а пивом.

Пиво — да, пиво. Кёнигсбергское, тёмное, в больших кружках. Суворов, который сидел чуть в стороне — потому что всегда был чуть в стороне, — пил пиво и рассказывал молодым о тактике. Румянцев слушал с видом человека, который знает больше, но молчит.

Бек-Черкасский-старший — сидел рядом с Юсуповым-старшим, и они тихо говорили о делах. Потому что даже на пикнике — дела. Но тихо. Очень тихо.

Шешковский — стоял в тени дерева и наблюдал. Он всегда наблюдал. Но я заметил: в его руке была кружка пива. Шешковский пил пиво. Это было — почти революционно.

Девушки — все, все — сидели на траве, на пледах, и были — живые, тёплые, настоящие. Мария Шереметева — смеялась, громко, от души, и её смех был заразителен. Елизавета Юсупова — тихо говорила с Софой Шнайдер о чём-то, и обе улыбались. Лизхен Крайцер — сидела рядом с Февронией и учила её немецкой песне. Феврония пяла — не идеально, но с энтузиазмом.

Груня — жарила колбаски. Не потому, что попросили, а потому что Груня жарила всё, что могло быть пожарено. Это было её призвание.

Дарка — сидела рядом с Анной и запоминала всех. Как всегда. Я видел, как её глаза бегали от лица к лицу, от разговоров к разговорам. Она собирала информацию, как пчела — мёд.

Тамара Багратиони — сидела прямо, как княжна, и пила пиво. Да, пила. Грузинская княжна пила кёнигсбергское пиво, и это было — прекрасно. Лейла Бакиханова — рядом, тихая, молчаливая, с той своей мягкой улыбкой, которая была как тёплый ветер с Каспия.

Инга Ким — сидела на краю, рядом с братом, и смотрела на звёзды. Уже темнело, и первые звёзды появились над Кёнигсбергом, и Инга смотрела на них с тем выражением, которое бывает у людей, выросших под другим небом. Сергей сидел рядом, молчал и пил пиво.

Иван Иванов-младший — стоял у мангала, молчаливый, огромный, и жарил рыбу. Судак. Балтийский. Потому что — северный человек, и рыба — его стихия. Мария Иванова, его сестра, сидела рядом и помогала — чистила, резала, подавала.

И — Фридрих. Фридрих сидел среди всех этих людей, ел шашлык, пил пиво и — я видел — менялся. Не политически. По-человечески. Он видел не «русскую угрозу», не «вражеского императора», а — молодых людей, которые жарят мясо, смеются, спорят о лошадях и поют песни.

Кто-то запел. Не помню, кто — кажется, Яков Сивый, у него был голос. Простую, русскую песню, без слов, мелодию — и подхватили. Тихо, нестройно, но — подхватили. И Фридрих слушал, и лицо его было… спокойным. Не «королевским», не «дипломатическим» — просто спокойным. Лицо человека, который устал от войны и нашёл — тишину.

Кружка пива — пустая. Я налил ему ещё. Он не отказался.

— Ваше величество, — сказал он мне, — я понял одну вещь.

— Какую?

— С вами — надо дружить.

— Это правда, — ответил я.

— Не потому, что у вас армия. Не потому, что у вас флот. Не потому, что у вас Кёнигсберг. А потому, что вы — жарите шашлыки.

— Именно поэтому, — подтвердил я. — Армии — воюют. Флоты — плавают. А шашлыки — объединяют.

Фридрих допил пиво. Третью кружку. И я видел: он — пьян. Слегка, но — пьян. Король Пруссии, «философ на троне», человек, который не пил ничего крепче кофе, — пьян на русском пикнике в Кёнигсберге.

— Ваше величество, — сказал он, и голос его был чуть размазанный, — я стар. Я устал. Я воевал — всю жизнь. А вы — молодые. Вы — едите. Вы — смеётесь. Вы — поёте. Вы — живёте.

— И вы — с нами, — ответил я. — Сегодня — вы с нами.

Он посмотрел на меня. Долго. И — кивнул.

— Да, — сказал он. — Сегодня — я с вами.

Анна, сидевшая напротив, подняла кружку.

— За мир, — сказала она.

— За мир, — ответил Фридрих.

— За мир! — крикнул Борис.

— За мир! — подхватили все.

И мы пили. Пикник. Шашлыки. Колбаски. Пиво. Звёзды. Трава. Смех. Песни. И — мир. Тот мир, который мы — строили. Не мечом, не пушкой, не протоколом — а шашлыками. И пивом. И смехом.

Фридрих заснул. Прямо там, на пледе, под липами, с пустой кружкой в руке. Его секретарь — рядом, тоже задремал. Русский император, русская императрица, прусский король, молодые офицеры, девушки, новгородцы, генералы — все вместе, на траве, под звёздами, в сентябре, в Кёнигсберге.

Я сидел рядом с Анной, и она прижималась ко мне, и волосы её пахли дымом от костра, и я думал: вот так. Вот так и надо. Не войны — а шашлыки. не НОТЫ — а песни. Не протокол — а смех.

И Фридрих понял. Понял — что с нами надо дружить. Не потому, что мы сильные. А потому, что мы — живые.

Глава 15 Последние дни в Кенигсберге

Солнце пробивалось сквозь узкие окна постоялого двора, ложась косыми полосами на грубые дубовые доски пола. Свет был утренний, сентябрьский — не жаркий, не ленивый, а деловой, как приказ, который нельзя отложить.