Читать «Кенигсберг» онлайн

услышав его, вдруг поняла, что по ней тосковала больше, чем думала.

— Слухи.

— Тогда сначала хлеба. Слухи у меня дорогие.

— Подорожали?

— Небось. Война, дорога, солдаты. Все подорожало. И слухи подорожали.

— А у меня денег нет, — сказала Дарка просто. — Есть хуже. Я теперь у государыни служу.

Марфа замерла. Руки у нее так и остались над прилавком — одни над сушеной рыбой, другая над пряниками.

— У какой еще государыни?

— У Анны, государыни императорской. Я у нее посылками хожу. Слышь — ногами быстрыми. Как прежде, только теперь посылают не к тетке на Прусишки, а хоть в Москву.

Марфа посмотрела на нее долго. Потом сняла платок с головы, перекрестила лавку, себя и, кажется, заодно весь Торговый ряд.

— Господи Иисусе, — сказала она. — Дарка. Дарья Ветрина. Ну надо же. А я тебя хоронить собиралась, дуреха. Говорили — пропала девчонка.

— Не пропала. Выросла.

— Это верно. Вон какая стала. Господи.

Фроська в это время присела рядом, достала узелок с солью и положила на прилавок. Узелок был из белого полотна, перевязан красной тесьмой — Анна вязала сама, у нее выходило криво, но крепко.

— Это тебе, тетушка. От нас.

— От вас — это от кого?

— От Анны, государыни. И от нас.

— Государыня мне соль дарит? — Марфа даже откинулась. — Погоди. Государыня знает, что я есть на свете?

— Государыня знает, что у Фроськи есть тетка, у которой самые честные весы на всем Торгу и ни одного честного соседа вокруг.

Марфа фыркнула. Потом рассмеялась — громко, старушечьим, молодым изнутри смехом, от которого обернулись два соседа-скорняка.

— Умница девка! Все как была — язык быстрее ног. Хоть вы теперь и княжеское.

— Мы не княжеское, — сказала Фрося. — Мы свое.

— Ну да. Свое оно теперь при дворе водится. — Марфа наклонилась через прилавок и посмотрела на Груню, которая стояла чуть позади, огромная, спокойная, с руками, в которых прачечный валек выглядел бы как шпонка. — А это кто?

— Груня. Прачка. Телохранительница.

— У прачки телохранительница?

— Нет. Она и есть телохранительница. Которая прежде прачкой была.

— А, — сказала Марфа. — Тогда понятно. Таких я знаю. Таких у нас вся улица знает. Ладно. Садитесь, не стойте, я не казна казенная, чтобы на меня издали смотреть.

И она достала из-под прилавка скамейку, вытерла ее рукавом — не потому что было грязно, а потому что так заведено, — и посадила девчонок, как сажают своих.

Груня села и сказала:

— Чего народ думает.

— Сперва спроси: чего народ боится. Потом уже: чего думает. Думает народ последним, боится — первым.

— Хорошо. Чего боится?

Марфа подождала, пока двое покупателей уйдут, потом наклонилась ближе. Мята и овчина стали ближе тоже.

— Боится, что новый государь приедет, посмотрит, погрозит пальцем — и уедет. А после него приедут его люди и начнут приезжать каждый месяц. С бумагами. С вытью. С приказами, которые писаны для Москвы, а применяются к нам. Мы это проходили. Деды проходили. Боярин один при Иване Васильевиче так к нам трижды приезжал, что от ряда одни крючья остались.

— А надеется на что? — спросила Фрося.

— На то же самое, на что всегда. Что этот — не как тот. — Марфа пожала плечами, и плечи у нее ходили как у птицы. — Император молодой. Молодой — значит или умный, или легкомысленный. Редко бывает и то и то. Обычно бывает третье: молодой и спесивый.

— А как думаете вы?

Марфа помолчала. Плечи перестали ходить.

— А я думаю, — сказала она, — что тот, кто объявил себя Рюриковичем и предложил себя в князья Новгороду, — либо великий глупец, либо великий ум. Глупец не сказал бы «вы сами решите». Решение за народ — это глупцу смерть. Значит, умный. Или умный, но верит, что решим, как он велел. Это уже не ум, а хитрость, а хитрость у государей в цене грошовой. — Она подняла палец. — Дай Бог, чтобы ум.

— Он сам мне сказал, — Фрося вдруг подалась вперед, — что Новгород будет при нем самим собою. Что кричать ему будут, когда захотят, и молчать, когда захотят.

— Ну, это легко сказать на площади.

— Он сказал это до площади. Мне. На Кубе. Когда я была девкой без имени, а он — человеком, за которого я не знала, чей он. — Фрося вскинула подбородок. — Тогда он не знал, что меня будут слушать. И я его не просила ничего.

Марфа посмотрела на нее так, как смотрят на вещь, которая вдруг оказалась дороже, чем казалась.

— Ну, — сказала она наконец. — Ну и девки у нас тут водились. Ладно. Соль забираю, буду считать приданым. — И добавила уже тише, почти в прилавок: — Скажи своей государыне: не спешить с новыми приказами. Сперва старые отменить. Народ не новое боится, народ старое боится. Отменят старое — новое само придет, как весна.

Дарка запомнила это слово в слово. У нее для этого и предназначена была голова — Анна говорила: «Дарка, ты не посыльная, ты архива не имеющий писарь», — и Дарка гордилась, хотя не вполне поняла, чем гордиться.

______________________________________________________________________________________________

Родион в это время шел по набережной Волхова.

Он шел не спеша, узнавая город спиной. Пирсы поменялись. Лестница у моста сгнила. Кладбищенская ограда перекрашена. А камень у воды, о который бились волны и мальчишки, стоял на месте — Родион потрогал его рукой, как здороваются со старым.

Братьев он нашел там, где всегда находил: у рыбного сарая дядьки Гаврилы. Сидели трое — двоюродные, толстые, как всегда, русские, у которых в роду было по три женитьбы и по одному расстрелу. Егор — старший, Прохор — средний, Сенька — младший, которому восемнадцать, а он уже считал себя стариком, потому что женился.

— Родя, — сказал Егор, поднимая голову от рассола. — Ты теперь на государевой службе?

— Я теперь на службе. А у кого — государь знает.

— А что государь?

— Государь тот, кто сидит в Кремле и обещает Новгороду дать право.

— А даст?

— Даст.

Егор почесал затылок. Прохор почесал затылок следом — не потому что чесалось, а потому что так было заведено: сначала Егор, потом все.

— Откуда знаешь?

— Оттуда,