Читать «Кенигсберг» онлайн

камине. Она рядом.

И это всё. И это всё, что мне нужно.

—Анна, — сказал я тихо.

—М?

—Спасибо.

—За что?

—За то, что ты есть.

—Дурак, — сказала она мягко и поцеловала меня в плечо, туда, где была рана. — Это я должна тебе спасибо. За всё.

И мы легли. И уснули. И это была первая ночь, когда я уснул не от усталости, а от счастья.

За окном шёл снег. Питер стоял тихий. Империя ждала.

А завтра — будет работа. Большая. Долгая. Нужная.

И это будет моя работа. И её работа. И работа всех, кто с нами.

И это будет жизнь.

Настоящая.

Вот такая.

Глава 28 Санкт Петербург

Санкт-Петербург

7 декабря 1762 г.

—Утро, господа, и я вынужден вас разочаровать: сегодня нас не будут стрелять. — Думаю я и осматриваю стол.

За столом на этот раз не полуобморочная тишина, а нормальный утренний стук ложек, звон самовара и ржание Бориса-Порфирия — он уже успел что-то ляпнуть. Завтрак у нас устроен так, как не устраивали ни при Елизавете, ни при Анне Иоанновне: один длинный стол, на нём — простая еда, каравай, щи, каша, сыр от Крайцеров, солёная рыба от Кумани, мочёная брусника Фроськи, чай, сбитень и ни одного золотого блюда. И сели за него все — ближние молодые, новгородцы, раненые, не раненые, знатные и не очень. Пётр Борисович Шереметев сначала долго смотрел на это всё с подозрением, потом сел и, говорят, шепнул жене, что «и в старину так завтракали, просто забыли».

—Нескромный вопрос, Ваше Величество, — говорит Ян Шнайдер, разрезая сыр с ловкостью менялы, режущего ассигнации. — А откуда у вас сведения, что нас не будут стрелять?

—Шешковский доложил, что все, кто хотел, уже либо мертвы, либо боятся, либо переквалифицировались в доносители. Доносители — это безопасно.

—Дык они ж за то же самое деньги получают, что и за стрельбу, — замечает Родька. — Только меньше возни.

—Родька, ты поэт государственного смысла.

—Я грузчик, Ваше Величество. Поэты у нас в Новгороде на мостках стоят.

Анна сидит рядом со мной — левое её плечо перевязано, но она держит спину так, словно ничего не было. Груня сидит у неё за спиной с видом стены, которая не согласна с таким положением дел, но подчиняется. Фрося подливает мне чай с той степенью наглости, с какой близкие люди вообще не спрашивают, нужно ли.

—Ваше Величество, — Лизхен Крайцер наклоняется через стол, светловолосая, собранная, как чертёж. — Доктор велел вам не поднимать правую руку выше плеча три дня. А вы сегодня, я слышала, в Сенате говорите полтора часа.

—Говорить я буду левой.

—А показывать на карту?

—Буду показывать предметно.

—Предметно — это как?

—Как указ, Лизхен. Указ не поднимает руку выше плеча.

Борис-Порфирий давится кашей со смеху. Мария Шереметева — рыжая, стремительная, ещё вчерашняя лазаретная сестра — хлопает брата по спине и говорит ему:

—Рот заткни, честное слово. У людей три дня по госпиталям мёртвых носили, а ты шутишь.

—Маша, я шучу, потому что не умею плакать. Меня этому не научили.

—Научу. Обещаю. На Рождество заплачем вместе, у меня уроки в запасе.

И Борис-Порфирий смотрит на сестру, и улыбка у него на секунду становится настоящей, без кавалерийского блеска. Я это замечаю. Я всё замечаю.

За окном идёт снег. Новый день дышит по-зимнему — короткий, чистый, звенящий. До Нового года — меньше месяца. Новый год нового порядка.

—Господа, — говорю я, поднимая чашку. — Сегодня в полдень Сенат утверждает карту страны. Не бумажную — настоящую. Кто где живёт, кто чем отвечает. Потом — вечером — мы выпьем за это. А пока завтракайте, потом редкий день, когда я велю всем выходить из дворца и посмотреть город своими глазами.

—Погулять?! — хором.

—Погулять. Одному не позволю, себе не позволю, а вам — позволю и прикажу одновременно. Вперед, волки.

___________________________________________________

К полудню зал Сената наполнился так, как он не наполнялся, кажется, никогда с момента своего основания. За длинным столом — канцлер Пётр Борисович Шереметев, вице-канцлеры Юсупов, Бецкой, Панин, Долгоруков. За ними — представители крупнейших родов империи, съехавшиеся со всех сторон: Салтыковы, Трубецкие, Апраксины, Румянцевы, Голицыны, Шуваловы, Репнины, Волконские, Барятинские, Нарышкины… И рядом, ниже по столу, — новые имена, ещё вчера не существовавшие ни в одном придворном списке: Бековичи-Черкасские, Бакихановы, Кимы, Ивановы, Кумани, Шнайдеры, Крайцеры, Багратиони.

Немецкая половина стола и татарская соседствуют так тесно, что Панин на секунду усмехнулся в бороду: «Никогда не думал, что увижу Савву Яковлева и ханского посла, разглядывающих один и тот же подсвечник с одинаковым желанием его украсть».

Я встал. Правая рука — перевязанная, не слушается — лежит на карте, развёрнутой на столе. Карта огромная, новая, нарисованная за три недели силами Строганова и Варвары, которая не отступала от чертёжного стола, пока не упала. На карте — империя, разбитая на новые линии.

Из императорского указа об устройстве державы, оглашённого в Сенате 7 декабря 1762 года:

Учреждаются шесть великих княжеств — Санкт-Петербургское, Новгородское, Тверское, Московское, Владимирское и Киевское. В каждом — князь-наместник Короной назначенный, наместник и выборный голова от земли.

Учреждаются княжества первого, второго и третьего поясов Русской земли — от Пскова до Иркутска, от Смоленска до Тобольска. Управляют ими дома, коим Короной поручена земля, а не земля дарована домам.

Учреждаются княжества и герцогства земель западных — украинских, белорусских, литовских и прибалтийских, — по коронному договору, с сохранением веры, права и знатных родов.

Казачьи войска, ханства, земли Кавказа и Средней Азии принимаются в общий коронный строй по договору, с сохранением их законов под защитой Короной.

Мирный договор с Прусским королевством заключён и ратифицирован.

—Господа, — сказал я, когда зал утих. — Я оглашаю не проект. Оглашаю закон. И прошу вас не смотреть на карту, а смотреть на то, что стоит за ней.

И я говорил — полтора часа, левой рукой держась за стол, а правой не поднимаясь выше плеча, как велел врач, — говорил о княжествах, о домах, о том, что титул теперь не награда и