Читать «Кенигсберг» онлайн

не привилегия, а обязанность. О том, что земля, налоги, армия и суд принадлежат Короне и общему праву, а дом отвечает за то, чтобы земля развивалась, города росли, школы работали, дороги строились.

—И надо работать, господа. Надо работать. Развивать страну, растить города. У княжеств есть новые хозяева — они отвечают за всё. И ещё… — я обвёл зал взглядом, — это ведь не конец. Это только начало. Дальше — сотни графств. Тысячи баронств. И это — огромные возможности для вас. Ваши младшие роды могут взять территорию в развитие, развить её, получить титул — барона, графа, процент с доходов, влияние и власть. Подумайте.

И зал задумался.

Я видел, как головы поворачивались — не ко мне, к друг к другу. Видел, как старшие князья прикидывали: младшие сыновья, дальние племянники, те ветви рода, что всегда сидели в тени. Впервые за столетия титул стал тем, что можно заработать, а не только унаследовать — и эта мысль, я видел, работала в зале, как дрожжи в тесте.

—Ваше Величество, — поднялся старый Салтыков, седой, тяжёлый, с лицом человека, который всю жизнь давал себе труд быть недовольным. — Позволено будет спросить: а если дом возьмёт землю в развитие и разорит её?

—Тогда дом вернёт Короне землю и потеряет титул. Указ это предусматривает. Впрочем, Илларион Матвеевич, — я усмехнулся, — я видел ваши смоленские письма. Вы разоряли только своих ростовщиков, и то нечаянно.

Зал смеялся недолго и неровно — как смеются там, где смеяться всё-таки боязно. Но после смеха стало легче: зал понял, что разговаривает с императором, а не с молнией.

—Князь-наместник, наместник Короны и выборный голова, — Долгоруков читал указ вслух, как читают приговор — и одновременно гимн. — Три силы в одной земле. Одна держит традицию, вторая — закон, третья — людей.

—А кто держит эти три силы? — спросил из конца зала молодой, кажется, Батуринский голова.

—Государство, — сказал я. — И я.

—А кто держит вас, Ваше Величество?

И в зале стало тихо, потому что вопрос был не наглый — умный. Я помолчал.

—Мечта. — Я сказал это просто. — У каждой империи должна быть мечта, и я хочу, чтобы у этой она была. Иначе это не империя, а тюрьма на большую территорию.

После заседания Пётр Борисович Шереметев придержал меня под руку:

—Ваше Величество, вы сегодня превратили наших гордецов в начальников. Это большая работа. Теперь они будут спорить не с вами — с друг другом.

—Так и должно быть, Пётр Борисович. Пока они спорят друг с другом, они не спорят со мной.

—Вы циничны.

—Я государственник, канцлер. Это худшая форма цинизма — она эффективна.

В коридоре, как всегда, стояли ближние и новгородцы — привычно, как стоят костяк на стройке: молча, привычно, готовые. Родька, увидев меня, кивнул на зал:

—Ну что?

—Всё.

—Всё — это сколько же?

—Всё, Родька. Целиком.

—Дык, — сказал он с той интонацией, с которой в Новгороде говорят «спасибо» и «дьявол тебя возьми» одновременно, и я не мог решить, какую из них выбрать.

_____________________________________________________

А это — ближние. И Питер, как он переживёт их нашествие, я не знаю, но переживёт, если пережил нашествие шведов.

Ближние рванули в город наутро, как пионеры рванули в лагерь — с восторгом, с любопытством и с полной готовностью что-нибудь там себе купить, найти или проглотить. И Питер встретил их, как встречает снег — обильно и без пользы.

Долгоруковы и Багратиони нашли что-то интересное на рынке. И как они это нашли — история отдельная.

Михаил Васильевич Долгоруков стоял перед прилавком, на котором лежали не товары, а сокровища: старинные географические карты, купеческие лоты, рукописи, астролябии, глобусы. Он искал не красоты — он искал данные.

—Смотрите, — говорил он Тамаре Багратиони, показывая карту, — Каспий. Здесь его рисуют круглым, а здесь — продолговатым. А на самом деле, как вы знаете, он…

—Продолговатый с юга на север, — сказала Тамара спокойно, не отрывая глаз от карты. — Мой дед на него смотрел глазами купцов. А я — глазами дочери царя.

И Михаил посмотрел на неё. Не как на собеседницу — как на орудие, совпадающее с целью. И понял, что ему это нравится.

А ещё эти золотые глаза — Евдокии Васильевны и Георгия Багратиони — встретились у лавки с персидскими шалями. Евдокия Василевна смотрела на шали с профессиональной скупой прикидкой: «сколько, из чего, кто ткал, сколько можно продать в Питер». Георгий смотрел на шали и невольно думал, что она самая красивая женщина, которую он видел в Питере после мамы.

—Вы хотите купить? — спросил он.

—Я хочу понимать, сколько это стоит, — ответила Евдокия. — К красоте это не относится.

—К красоте не относится, — согласился Георгий. — К красоте относится то, что вы говорите.

И Евдокия Васильевна, светловолосая дипломатка, которая умела удерживать лицо, впервые за последний год почувствовала, что лицо ей не совсем удаётся.

А Шереметевы и Ефремовы всё ходили по конюшням.

Борис-Порфирий Петрович — рыжий кавалерист с лицом, которое способно надуться, как шарф на морозе, — ходил по конюшням как по собственной спальне: тыкал в подковы, залезал в денники, ругался с конюхами.

—Это что за конь?

—Персиянин, барин.

—Персиянин, который еле дышит?

—Он ж после дороги, барин.

—После дороги он дышать должен, а не умирать. Где конюх, который его так довёл?

И рядом с ним — Алина Ефремова. Степная валькирия, высокая, гибкая, с темноглаза ми глазами, которые умели смотреть прямо. Она ходила по конюшням с Борисом-Порфирием, и ей не было скучно ни секунды, потому что Борис-Порфирий не давал ей скучать.

—Ты сказал конюху, что тот конь дышит «как плохой баян», — сказала Алина. — Что такое плохой баян?

—Я вообще не знаю, что такое баян, — честно признался Борис-Порфирий. — Я придумал слово. Но конюх понял.

—Он понял, потому что ты хороший командир.

—Он понял, потому что я ему обещал вздуть, если лошадь ещё раз увижу в этом состоянии.

И Алина посмотрела на Бориса-Порфирия, и поняла то, что не понимала никогда: она смотрит на этого рыжего дурака, и ей хорошо. И это её злило и радовало одновременно.

А Ефрем и Маша…

Ефрем Степанович Ефремов — казак, степной офицер, острый на язык, свободолюбивый, чёрный, как