Читать «Кенигсберг» онлайн

Я дам землю. В простых кварталах. Помогу с освобождением от налогов и пошлин. Да и деньгами тоже — у меня свой интерес. А вы — стройте трактир. Дома. Перевозите людей своих. Ставьте слободу. Я дам половину.

И они замолчали.

Потому что поняли: я даю им не деньги, я даю им власть.

—Ваше Величество, — сказал Родька медленно. Он редко говорил медленно; обычно он говорил коротко и колко, как ножом тыкал. — Вы имеете в виду…

—Я имею в виду, что в Питере, в Новгороде, в Пскове, там, где живут ваши, — грязь, нищета, пьянство, и никто им не поможет. А вы поможете. Вы им построите дома. Трактир. Работу. Они получат жильё. И жильё они построят себе сами. Русская деревня так и строилась всегда. Это первое.

—А второе? — спросил Тихон. Он всегда был первым, кто задавал вопросы, которые все остальные боялись задать.

—Второе: мне нужна информация. Собирайте её по городу. Деньги будут. Слушайте. Заводите знакомства. Агентов. Трактир опять же — люди в городе. А кто что говорит — вам. А вы — мне.

И они замолчали.

Тихон посмотрел на Родьку. Родька — на Фросю. Фрося — на меня. И в этой секунде между ними прошло то, что для восьми сирот из новгородской глуши было равнозначно клятве.

—Ваше Величество, — Яков Сивый смотрел на меня так, как смотрят на человека, который говорит прямо. — Вы хотите, чтобы мы стали шпионами?

—Я хочу, чтобы вы стали глазами. И ушами. Шпионы — это те, кто ворует чужие секреты. А вы будете теми, кто слушает то, что и так говорят. И приносит мне. И еще, это называется — служба, личная служба безопасности императора и императрицы, так было всегда и у всех: в Риме, в Византии...у всех.

—А если нас поймают?

—Не поймают. Потому что вас не будут искать. Никто не ищет грузчика, лодочника, возчика, прачку. Все ищут дворян. Всех дворян видят. А вас — нет. И в этом ваша сила.

—Дык точно, — сказал Родька. — Мы ж для того и были. Невидимые.

—Вы были невидимые, и не нужные— сказал я. — Теперь будете невидимые, но нужные.

Фрося встала. Она вдруг подошла к окну и посмотрела на Неву. Потом повернулась:

—Ваше Величество. А можно я скажу, как я это всё понимаю? Простыми словами, как у нас в Новгороде говорят.

—Говори.

—Нам, сиротам, все всегда говорили: сиди тихо, не лезь, не смотри, не слышай. А теперь ты нам говоришь: смотри, слушай и рассказывай. И ещё платят за это. — Она улыбнулась. — Дык это ж — первым делом за всю жизнь нам сказали, что мы чего-то стоим.

И я подумал, что вот из таких фраз и делаются империи. Не из указов. Из фраз, сказанных в углу комнаты человеку, который полжизни считал себя мусором.

—Сделаем, — сказал Родька. — Всё сделаем.

—По стройке и организации обращайтесь к моим ближним. Они помогут. Шнайдер, Крайцер, Кумани — да и остальные.

И все кивнули, всё поняли.

И я чувствовал, как в моём Питере заскрипел ещё один механизм, который не работал до меня. Механизм, который будет слышать то, что не слышит Шешковский, видеть то, что не видит Шешковский. Механизм простых людей.

____________________________________________________

Ночь. Мы одни.

Свечи горели. За окном падал снег — большими, медленными хлопьями, такими, какие падают только в Питере, когда город выдыхает за день. В камине горел огонь, и от него на стенах двигались тени — живые, дышащие, как будто в комнате нас было четверо, а не двое.

У меня болело плечо. У Анны болело плечо. Мы лежали на кровати в огромном дворце, который был не наш дом, а наш дворец, и смотрели в потолок.

Потолок был украшен облаками и херувимами — какого-то итальянца заставили это нарисовать тридцать лет назад. Херувимы были жирные и скучные. Я мысленно обещал себе перекрасить.

—Дан, — сказала она тихо.

—М?

—Ты меня спас.

—Ты меня спасла. На Кубе. И в Кёнигсберге. И в Риге. И в Новгороде. И сегодня ты, наверное, спасла меня тоже.

—Как?

—Ты была рядом. А если ты рядом, я не боюсь.

—И это всё?

—Это всё. И это очень много.

Она повернулась ко мне. В свете свечей она была рыжая, зелёная в глазах, живая. И она была красивая — так, как не бывают красивые на портретах. На портретах не бывает людей, которые дышат.

—Дан, я думала сегодня, что умру.

—Я тоже думал.

—И было не страшно. А обидно.

—Почему обидно?

—Потому что я не успела сказать тебе, что люблю тебя.

—Ты говорила мне это сорок восемь раз. Я считал.

—Двести двадцать.

—Я считал не так.

И я поцеловал её. И она — я почувствовал — улыбнулась в поцелуе. И сказала:

—Врать стал, император.

—Не вру. Просто я считаю не так. Я считаю не словами, а днями.

—И сколько дней?

—Все. С первой ночи на Кубе.

—А я тогда была страшная. Грязная, волосы растрёпаны…

—И ты была самая красивая. Из всех, кого я видел в четырёх тысячах лет.

—Врёшь.

—Не вру. Я только тогда не знал, что четыре тысячи лет ждал именно тебя.

И она замолчала. И потом сказала тихо:

—Дан, больше такого не будет.

—Почему?

—Потому что я не позволю. Ты и я — мы теперь не для того, чтобы нас убивали. Мы для того, чтобы мы работали. И я тебе скажу прямо: если ты ещё раз прыгнешь на коня ради меня, я тебе этого не прощу. Я буду злиться. Долго. Всю жизнь.

—Ты не простишь меня?

—Нет. Потому что ты нужен Империи. А Империя не может оставаться без тебя. И я не могу оставаться без тебя.

—А если я прыгну?

—Прыгнешь — убью. Императрица имеет право.

И я засмеялся. И она засмеялась. И было тихо. И хорошо.

И я смотрел на неё и думал о том, как странно устроена жизнь. Я — вечный. Я — тот, кто был в тысячах жизней. Я — тот, кто помнит миры, которых нет, и войска, которые растворились в веках. И в каждой из моих жизней я искал одно и то же — не власть, не знания, не силу.

Я искал это.

Тишина. Свечи. Огонь в