Читать «100 великих криминальных драм XIX века» онлайн

и высказался за шестимесячное заключение. Поскольку обвиняемые уже сидели семь месяцев, они были освобождены 20 мая 1885 года.

Газеты писали, что все это не прошло для моряков бесследно. Дадли считал вопросом чести поддерживать семью Паркера деньгами, а сам, испытывая стыд, переселился в Австралию. Стивенс сошел с ума, а Брукс спился.

Прецедент

В этой истории помимо судебного решения есть еще два интересных момента.

Во-первых, дело о каннибализме на море было не первым. В 1820 году затонуло китобойное судно «Эссекс», атакованное китом. В отличие от Э.А. По Г. Мелвилл позже изобразил эту историю в романе «Моби Дик».

Экипаж «Эссекса» на спасательной шлюпке вынужден был прибегнуть к каннибализму. Американский историк Натаниэль Филбрик в 2000 году опубликовал книгу «В сердце океана» («In the Heart of the Sea»), основанную на обнаруженных недавно признаниях каютного стюарда «Эссекса». Не выдержав голода, моряки стали умирать. Первых двоих похоронили по морскому обычаю. Потом полуголодные люди впивались в теплые тела товарищей и глодали их. Когда и это закончилось, бросили жребий. Первым его вытащил Оуэн Коффин, кузен капитана. Он был съеден моряками. Судебному преследованию после спасения выжившие не подверглись.

Подобный случай произошел и в 1874 году. Моряки с затонувшей шхуны «Понт Эвксинский» тоже убили и съели своего товарища, выбранного жребием. Их судили, но дело не довели до конца из-за процедурных разногласий.

И во-вторых, имя Ричард Паркер, как бомба замедленного действия, заложенная в роман Э.А. По, вообще оказалось фатальным для морских вояжей. В 1797 году на корабле «Сэндвич» произошел бунт и в числе бунтовщиков был повешен матрос Ричард Паркер. А в 1846 году затонуло судно «Фрэнсис Стрейт». В числе погибших был юнга Ричард Паркер. Видимо, с таким именем в море лучше не ходить.

Проблема в Красовском

По сравнению с мистическими загадками европейских стран судебные дела в России XIX века кажутся сегодня простоватыми. Это в основном хищения или ограбления, осуществленные малограмотными крестьянами. Но есть в них и своя специфика. С одной стороны, они не похожи на современные преступления, а с другой – вызывают прямые ассоциации с нашим днем. Взять, к примеру, дело о вырубке и хищении казенного леса. Лишь недавно у нас обсуждалась варварская вырубка лесов в России, за которой последовал президентский указ. Вот и в XIX веке такое случалось, но преимущественно – как одиночная вылазка какого-нибудь пройдохи. Вот тут и начинается своеобразие, характерное для позапрошлого века. Пройдоха оказался настоящей проблемой для пенитенциарных органов прошлого.

* * *

Самыми блистательными архивистами в области преступления были русские писатели-классики. Преступность манила их всегда, как нечто экстраординарное. Ведь типичное, как известно, познается именно в нетипичном, исключительном. К тому же где, как не в преступлении, кипят страсти, вершатся судьбы и выявляются характеры. Так и классик Николай Семенович Лесков, подобно Достоевскому и Чехову, обращался в своих очерках к реальным уголовным делам. Он написал о деле Красовского, запомнившемся ему еще в отрочестве.

Лесков был уроженцем Орловской губернии, и, по его словам, исполнилось ему в ту пору 14 лет. А значит, события, о которых пойдет речь, происходили в середине 1840-х годов.

В Орле слушалось дело о незаконной вырубке леса в одном из уездов (Карачаевском или Трубчевском, писатель не помнил). Вырубка привела к нанесению урона казне на большую сумму. Преступником оказался местный лесничий Красовский – «человек уже очень старый, набожный и постник, джентльмен, с совершенно белой головою, всегда тщательно выбритый и причесанный». Лесков вспоминал, как двое часовых вели его из острога мимо губернаторского сада, а Красовский был спокоен, «ласково улыбался знакомым и почему-то благословлял детей!».

Проблемой он стал после осуждения, когда попал в острог и жил там более десяти лет. Сейчас это бы назвали «коронацией», а Красовского – «вором в законе». Лесков называет его тюремным «патриархом»: «Когда в Орле была впервые прочтена «Крошка Дорит», то многие говорили, что старый отец маленькой Дорит, живущий в тюрьме и там лицемерствующий, точно будто списан Диккенсом с орловского острожного патриарха – Красовского».

Авторитет Красовского во многом базировался на его образе жизни и манере поведения. И конечно, на его набожности, которую чтили заключенные. Этот человек был благочестив и аскетичен. Впрочем, в остроге он умело занимался ростовщичеством – давал от двугривенного до рубля из десяти процентов в неделю под залог. Из-за этого он и стал проблемой.

Красовский никому не прощал долги. Его уважали, боялись, а иногда и ненавидели. Будучи «патриархом», он имел в услужении простоватых людей, но с ними не церемонился. Двое таких слуг, задолжавших ростовщику, задумали придушить его, но не тут-то было. Сами же они и попались, были выпороты плетьми и сосланы в каторгу. И тот случай был не единственный.

Заключенные в остроге. Конец XIX – начало XX в.

Феномен истории Красовского заключался в том, что в остроге новые дела тянулись за ним, как шлейф за кометой, а его собственное уголовное дело о вырубке леса все еще было не завершено и на этом деле формировались целые поколения и династии юристов. Так, Лесков упоминает, что уже при предоставлении дела в Сенат выписки из него делал сын того следователя, который его начал.

Но в итоге дело осталось нераскрытым. Так бывает. Вроде бы уже много томов документов собрано, но кто именно занимался вырубкой и куда делись деньги, было неясно. У Красовского ничего не нашли, а сам он умело разыгрывал роль бедняка и аскета, несмотря на ростовщичество. И при этом продолжал множить новые дела, уже в заключении. Жители Орла вообще не понимали, почему это дело не смогли раскрыть, когда все и так ясно.

А через двенадцать лет «патриарха» выпустили и хотели уже вздохнуть с облегчением. Но старик уперся. Ему, оказывается, совсем не хотелось на волю. Куда удобнее было жить на казенных харчах, да еще и пускать деньги в оборот. «Куда мне? – говорил Красовский. – Где я жить-то стану? Да и чем мне жить?»