Читать «100 великих криминальных драм XIX века» онлайн

закричал Агафон.

– И на этом не остановились, – невозмутимо продолжал полицейский. – Вам не нужны были свидетели. Поэтому вы убили и жену майора, и его сына, мальчика 13 лет…

– Да вы что, господин полицейский! – ужаснулся Агафон. – Какого мальчика? Неужто я похож на душегуба? Сами подумайте!

– Не знаю, – сказал полицейский. – Душегубы, они ведь разные бывают. Вон год назад за убийство отставного капитана и его служанки студента арестовали. Образованный человек, университетский, собой писаный красавец, по-латыни цитирует. А ведь убил и глазом не моргнул. Теперь душегуба отличить от приличного человека непросто. Нужны факты. А тут факт есть – угрозы. И мотив налицо.

– Какой мотив? – всполошилась Анфиса. – Нету никакого мотива. И дома он был, все время у меня на глазах. Никуда не отлучался.

Кухаркиного сына забрали в участок. А на следующий день забрали еще и дворника Семена Остапова.

Дело запутывается

– И что теперь делать? – спросил Юдзилевич у своего начальника Ивана Дмитриевича Путилина. – У нас двое подозреваемых – и на кого думать?

– Ни на кого думать не надо, – ответил тот, сердито пожевывая губами. – Не думать нужно, а доказательства собирать.

– Это есть. Один угрожал прилюдно. У второго кровавую рубаху нашли.

– Допустим. Дворники часто попадаются на грабеже. Но у него же не нашли ничего. А кровавую рубаху могли и подкинуть.

– Кто? Зачем? – возражал Юдзилевич. – Этот Агафон – полный балбес. Он бы не додумался подкидывать.

– Ну хорошо, – вздохнул Путилин. – Агафон твой – балбес. А ты вообрази себе, что этот балбес ни с того ни с сего порешил майора, жену, подростка и горничную. Он – кто вообще? Монстр?

– Да нет, просто парень.

– Ну вот, просто парень. А ты не торопись. Ищи, проверяй, работай.

* * *

Дело, о котором говорили два сыщика, началось в июне 1867 года в доме по Гусеву переулку, что находится между Лиговкой и Знаменкой.

Санкт-Петербург. Дом 3 по Гусеву переулку (ныне переулок Ульяны Громовой),

где произошло убийство семьи отставного майора Ашморенкова

Переулок был назван по фамилии домовладельца – купца 1-й гильдии Петра Евсеевича Гусева. А дом, о котором идет речь, хорошо знал Достоевский, потому что жил от него в двух кварталах – на углу того же переулка. В том двухэтажном доме, по соседству с домом Достоевского, проживала семья отставного майора Ашморенкова, ветерана Крымской войны. И вся она была убита, вырезана чьей-то точной, недрогнувшей рукой. Люди спали, и им по очереди размозжили головы утюгом. Утюги в то время были крепкие, кованые, не то что нынешние, электрические. Такой утюг не всякая рука поднимет.

Преступление было жуткое и странное. Майор, его жена, сын, служанка – все они были застигнуты врасплох. Никто не оказал сопротивления. Путилин, прибывший на место преступления, вообще считал, что орудовала шайка бандитов, по меньшей мере двое. Он вспоминал об этом преступлении с содроганием: «В просторной, чистой и светлой кухне ничто не указывало на преступление, но едва я дошел до порога внутренней двери, как наткнулся на первую жертву преступления. Молодая девушка в одной сорочке лежала навзничь, раскинув руки, на самом пороге. Вокруг ее головы стояла огромная лужа почерневшей крови, в которой комом свалялись белокурые волосы. Застывшее лицо выражало ужас. Мне объяснили, что это Прасковья Хмырова, служившая у Ашморенковых в горничных второй год.

Я прошел дальше. В спальне майора на постели, залитой кровью, лежал огромный, полный мужчина. Смерть застала его врасплох. Брызнувшая из проломленного черепа кровь, перемешанная с мозгами, запятнала всю стену.

– Экий ударище! – проговорил пристав. – Какая сила!

Мы вернулись назад и через сени вошли в гостиную. Солнце ярко ударяло в окна, глупая канарейка заливалась во весь голос, и от этого картина показалась мне еще ужасней. Посреди пола в одной рубашке, раскинув руки, лежал мальчик лет тринадцати, тоже с проломленной головой. На диване ему была постлана постель, преддиванный стол был отодвинут, на кресле лежала его одежда с форменным кадетским мундирчиком. Удар застал его спящим, потому что подушка и белье были смочены кровью, но потом, вероятно, он соскочил с постели, а второй и третий удары настигли его, когда он был на середине гостиной. Он упал и в предсмертной агонии вертелся волчком на полу, отчего вокруг него на далеком расстоянии были разбрызганы кровь и мозги… Но лицо мальчика было спокойно.

Наконец, мы вошли в спальню жены майора и в ней нашли мирно лежащую, как и майор, маленькую полную женщину. Вся кровать, весь пол были залиты кровью. Голова ее также была проломлена».

* * *

Картина рисовалась ужасная, но свидетелей не было. Старший сын майора приезжал домой только накануне, он учился в Кадетском корпусе. Дочь уже пять лет жила в Ковно (Каунасе), и у нее была своя семья. Иногда к майору заглядывал хозяин дома, чтобы поиграть в шашки и послушать рассказы о Крымской войне. Но большую часть времени семья жила уединенно, ни с кем не общалась.

Юдзилевич затосковал. Никто из арестованных не признавался. Дворник упорно молчал. Агафон то впадал в истерику, то находился в прострации. Анфиса обивала пороги, требуя вернуть сына.

– Гражданка Петрова, поймите вы наконец – ваше свидетельство доказательством не является. Вы же мать! У него нет надежного алиби.

– Вот именно – я мать! И как я могу терпеть, что вы его под запором держите среди воров и непотребных личностей!

– На допрос хочу, – объявил вдруг дворник Семен.

Юдзилевич было обрадовался. Рябой, скуластый, с острыми, прищуренными глазами дворник ему не нравился: казалось, он темнит, не договаривает. Но Остапов только сообщил, что знает, откуда кровь – рубаху