Читать «100 великих криминальных драм XIX века» онлайн

и даже имеется некий документ – личное письмо жертвы, удостоверяющее ее волю, – все же остается непонятным, что делать дальше с убийцей. Зомбированный и оправданный самой жертвой, он от этого не перестает быть преступником. И это составляет серьезную загадку для следствия и суда, загадку не меньшую, чем психика заказчицы собственной смерти.

Знаменитый адвокат

Заседание Варшавского окружного суда проходило с 7 по 10 февраля 1892 года. Корнет Александр Михайлович Бартенев обвинялся в умышленном убийстве артистки Варшавского драматического театра Марии Висновской. Обвинителем выступил товарищ прокурора барон Э.Ф. Раден. Защитниками стали Ф.Н. Плевако и Т.С. Сакс. Вел заседание А.А. Чернявский.

То, что убийцу на суде защищал сам великий Ф.Н. Плевако, стало причиной долгой памяти о деле и большого резонанса в обществе. Речь адвоката «приобрела известность далеко за пределами России» и стала «блестящим образцом русского судебного красноречия».

По словам адвоката, «в нашем обществе, вообще не умеющем уважать женщины, не умеют отличить женщины от актрисы. Наше общество требует, чтобы артистка служила ему не на сцене, но и за кулисами. Оно, не давая ей отдыха, преследует её и дома. Она жаловалась с горечью на тех молодых людей, которые аплодируют ей на сцене и считают, что за это они получают право вторгаться в её будуар, чтобы надругаться над ней, которые видят, что только в этом заключается вся суть и цель жизни артистки. В первое время такое положение мучило Висновскую. Ещё десять лет тому назад она жалуется уже на судьбу, плачет, мечтает о смерти, хотя смерть эту идеализирует, и выражает желание умереть в цветах. Рукоплескания не удовлетворяли её. Ей нужно было сердце, которое любило бы её, нужен был человек, который понял бы её».

Мария Висновская. Гравюра второй пол. XIX в.

Плевако заметил, что Висновская в умственном отношении была выше своего возлюбленного – более начитанна, тонка, «щедрее одарена от природы душевными качествами». Это создавало между ними пропасть, потому что его любовь и восхищение были сильнее, чем ее чувства. Висновская скорее искала в молодых людях защиту и благородство. Она мечтала о славе, о хороших ролях, о счастливой жизни, которой могла достигнуть. Ее начальник генерал Палицын, председатель Варшавского театрального управления, считал, что «талант ее не подлежал сомнению. Его оценила вся Варшава; при этом она была, бесспорно, интеллигентной женщиной. Стремление к известности и жажда славы были в ней широко развиты: ей хотелось, чтобы имя ее гремело по всему миру». Но в ней видели только миленькую женщину, с которой можно завести отношения.

Поскольку было непонятно, по чьей воле было совершено это преступление, адвокат Плевако поставил перед собой три вопроса: 1) было ли убийство частью замысла о двойном самоубийстве, не доведенном до конца; 2) совершено ли убийство по воле жертвы; 3) не было ли убийство злым умыслом, замаскированным под волю жертвы?

Адвокат, подробно остановившись на характерах обоих, делает вывод, что они давно играли в смерть, и эта игра «перешла в грозную действительность», а из этого следует, что «особые обстоятельства дела возбуждают чувство сожаления к подсудимому, если обстановка преступления указывает на плетеницу зла».

О том, что это за «плетеница зла», можно судить по рассказу Бунина. Эта история привлекла писателя своей неординарностью. Отличительной чертой Бунина как писателя стало именно умение уловить в обществе необычное, исключительное, непонятное и не понятое людьми. Если все писатели станут изображать только типичное в типичных обстоятельствах, то исключительное, не поддающееся стандартному объяснению останется не понятым. Осуждать легко, понять значительно труднее.

Декаданс в душе

«Ужасное дело это – дело странное, загадочное, неразрешимое, – писал Бунин в «Деле корнета Елагина». – С одной стороны, оно очень просто, а с другой – очень сложно, похоже на бульварный роман, – так все и называли его в нашем городе, – и в то же время могло бы послужить к созданию глубокого художественного произведения…»

Для Бунина его история – констатация катастрофической эпохи декадентства, саморазрушения личности, противодействия божественной природе рождения и существования человека. Альтер эго автора, рассказчик, присутствует в зале суда и сочувствует простоватому офицеру Елагину. Им актриса вертела при жизни, удовлетворяя свои эстетские прихоти в виде «могильно озаренной опаловым фонариком» комнаты для свиданий с «громадным зонтом из черного шелка», «чем-то черным», чем «были затянуты сверху донизу и все стены этой комнаты, совсем глухой, лишенной окон» и «низким турецким диваном». На нем и покоилось мертвое тело той, вокруг которой вертелись все обстоятельства дела. Здесь стоит заметить: сюжет Бунина тем и оригинален (как оригинально и дело Бартенева), что речь вовсе не идет о реализации великой любви, которую следует прервать смертью. Не о любви думала героиня писателя, а лишь об уходе в другую реальность из этой, чуждой ей реальности. На неблизкого ей по духу Елагина ей было по большому счету наплевать, и он стал только исполнителем воли, ее рабом. В своем дневнике и письмах Сосновская признается в своем стремлении уйти от мира, но – поможет ли такое признание несчастному «убийце поневоле»? Именно такой мотив эгоизма и эгоцентризма сближает рассказ Бунина с рассказом Ф. Сологуба «Красота» – апофеозом в изображении декадентства. Рядом с героиней Сологуба вообще не оказалось «равной» личности, способной осуществить убийство, одни пигмеи. И она убивает себя сама, но не банально, а красиво – умастив тело и шелковые простыни духами и вооружившись изящным кинжалом с инкрустированной рукояткой. Причем убивает не столько от отчаяния, сколько от презрения к окружающим. Романтизм прежних времен предполагал двоих. Декадентское начало построено целиком на одиночке, разрушающем самого себя.

Но именно в этом вопросе начинается расхождение реальности и рассказа.

Трагедия или истерия?

Висновская оставила предсмертное письмо генералу Палицыну, в котором говорилось: «Человек этот поступит справедливо, убивая меня… последнее прощание любимой, святой матери и Александру… Жаль мне жизни и театра…» Кроме того, актриса просила