Читать «100 великих криминальных драм XIX века» онлайн

баночки, а потом застрелил ее, что он после трех часов уговоров и сделал.

Не в пользу корнета говорили свидетельства знавших актрису людей, которые вспоминали, что ее девизом было «жить и пользоваться жизнью». Она боялась за свое здоровье, часто обращалась к врачу.

Но последним ударом стали письма. Свидетели утверждали, что, говоря о смерти, она лишь кокетничала.

Перед роковым шагом – опять-таки по желанию Висновской – они писали прощальные письма, причем Бартенев вряд ли видел, что она писала. Найденные и сложенные письма, разорванные ею, поражают своим содержанием. Написаны они на польском языке, и, возможно, Бартенев даже не понял бы их: «Человек этот угрожал мне своею смертью – я пришла. Живою не даст мне уйти»; «Итак, последний мой час настал: человек этот не выпустит меня живою. Боже, не оставь меня! Последняя моя мысль – мать и искусство. Смерть эта не по моей воле»; «Ловушка? Мне предстоит умереть. Человек этот является правосудием!!! Боюсь… Дрожу! Последняя мысль моя матери и искусству. Боже, спаси меня, помоги… Вовлекли меня… это была ловушка. Висновская».

Ничего удивительного в том, что, узнав содержание записок, Бартенев был изумлен и растерян. На суде он сказал: «Объяснение смысла записок, найденных разорванными, для меня еще труднее, чем для кого-либо другого. Посторонний может предположить два мотива: или мое ужасающее зверство, или же что покойница, всегда щепетильная относительно своей репутации, желала скрыть свое добровольное желание смерти от руки русского офицера, разумеется, зная, что и я лишу себя жизни. Не могу дать себе отчета, почему я не привел в исполнение намерения себя убить; был ли то страх смерти, недостаток воли, наплыв чувств, вызывающих желание продолжать жизнь – не знаю. Говорю о втором мотиве, потому что не могу найти другого. Хотя не могу и мне больно предполагать, что даже при всем том, что она так жестоко играла мною (как это теперь оказывается), она была бы так бессердечна, чтоб так оклеветать меня ради своей репутации (несмотря на убеждение, что я буду мертв)».

Это действительно была ловушка, но только для него. Еще одной ловушкой стала его ревность. Висновская постоянно распускала слухи о том, что в нее влюблен генерал Палицын, ее театральный начальник. Слухи ничем не подтверждались, но теперь у суда появилась еще одна версия обвинения: Бартенев ревновал ее к Палицыну. Впрочем, точно так же он ревновал ее к коллеге по театру Михаловскому, с которым успел объясниться. Михаловский сказал Бартеневу, что раньше сам был жертвой этой женщины, но быстро понял, что она просто водит его за нос, как любая кокетка. Тогда бы Бартеневу и послушать, что ему говорит этот человек, но он слишком увяз.

* * *

Суд вызвал и заслушал 67 свидетелей, а после вынес на рассмотрение два вопроса: о виновности в умышленном убийстве и о виновности в убийстве в состоянии раздражения. На первый вопрос суд ответил утвердительно и приговорил Бартенева к лишению всех прав состояния и ссылке в каторжные работы на восемь лет. Апелляционная и кассационная жалобы Бартенева не были удовлетворены. Однако по решению императора наказание было заменено разжалованием Бартенева в рядовые.

Без ножа и револьвера

Сколько преступлений в этом мире совершается сильными мира без стрельбы и насилия. Мания величия и вседозволенность затуманивают мозг, притупляют бдительность, и преступник начинает действовать с невиданным размахом, у всех на глазах. Когда у человека есть связи, знакомства, возможности, он порой теряет даже чувство реальности и может зарваться, обнаружить себя и свой преступный замысел. Но в основе каждого из этих преступлений всегда находятся только две вещи – деньги и власть. Жажда денег порождают корысть и жадность, а жажда власти – непомерную гордыню.

Уважаемые люди

В этом деле, как и во многих других, которые касались уважаемых членов общества, обошлось без ножа и револьвера, но разрушения были произведены немалые. К примеру, помещик Славяносербского уезда Савич, узнав, что потерял все свое состояние, сошел с ума и застрелился. Одна трагическая судьба – жертва хитрых мошенников, каждый из которых был авторитетной личностью с положением. Шайка злоумышленников состояла из двух уездных предводителей дворянства, двух помещиков, гусарского полковника и еще нескольких человек.

Это дело началось в Харькове в первой половине 1860-х годов. Некие злоумышленники решили выпустить серию кредитных бумаг на 70 тысяч рублей – по тем временам огромная сумма. Бумаги невозможно было отличить от настоящих.

К середине 1865 года ситуация начала вырисовываться, и выглядела она невероятно. Тут и там замелькали громкие имена, известные на всю губернию: изюмский предводитель дворянства Сонцев, бахмутский уездный предводитель Гаврилов, полковник в отставке Беклемишев, дворянин Щепчинский, помещик Карпов, мещане Спесивцев и Коротков. Все они составили преступную группу, промышлявшую изготовлением фальшивых бумаг, а на подхвате у них оказались резчик Гудков и гравер Зебе – профессионалы-изготовители.

Банда тает на глазах

Когда у Сонцева делали обыск, он попытался застрелиться, а потом назвал все фамилии. Помещика Карпова отравили в тюрьме, но протокол вскрытия исчез из врачебного отдела губернского правления вместе с внутренностями погибшего. Вот вам и XIX век! Такое впечатление, будто все это происходило уже во второй половине ХХ, а то и сегодня. Ничего не меняется. Разумеется, установить отравителя, приносившего Карпову еду, так и не удалось. Известно только, что он назвался братом Карпова, но у Карпова не было никакого брата. Дело обещало быть запутанным и долгим.

Мещанина Спесивцева арестовали в Одессе, но с тем же результатом: когда его доставили в Изюм и он пообещал во всем сознаться и назвать фамилии, его нашли повешенным в камере на следующее утро. Повешен он был на платке, привязанном к столбу.

Резчик Гудков и гравер Зебе тут же изменили показания, объявив, что они вдвоем изготовляли фальшивки, а больше никого не знают. Предыдущие показания давали не добровольно, а