Читать «100 великих криминальных драм XIX века» онлайн

их подчиненные жили по заведенной традиции – на те средства, которые были. Они занимались благотворительностью и строительством умеренно и по средствам. Митрофания хотела стать лучшей, единственной, не такой, как все. И тут возникает закономерный вопрос: что это было – действительно желание творить добро больше и лучше, чем раньше, или гордыня и желание прославиться, стать звездой на небосклоне церковных благодеяний?

Дело о мошенничестве

Как бы там ни было, но игуменья Митрофания попала в ловушку собственных амбиций. Теперь ей нужно было изыскивать средства любым путем. Так она начала подделывать векселя.

В начале февраля 1873 года прокурором Петербургского окружного суда был знаменитый впоследствии юрист А.Ф. Кони. Именно ему купец Д.Н. Лебедев принес жалобу на Митрофанию. Игуменья обвинялась в подделке векселей на сумму 22 тысячи рублей. Кони, очевидно, был изумлен. По его утверждению, игуменья «стоя во главе различных духовных и благотворительных учреждений, имея связи на самых вершинах русского общества, проживая во время частых приездов своих в Петербург в Николаевском дворце и появляясь на улицах в карете с красным придворным лакеем, по-видимому, могла стоять вне подозрений в совершении подлога векселей». Прокурор, как полагается по статье 307 Устава уголовного судопроизводства, объявил Лебедеву об ответственности за ложные доносы. Но купец подтвердил жалобу, предъявив убедительные доказательства. Дело в том, что 25 января 1873 года в петербургской банкирской конторе Чебарова был арестован некий еврей Бейлин, пытавшийся дисконтировать подложные векселя Лебедева, удостоверенные Митрофанией. Виновность Митрофании выглядела железобетонно. Кони вспоминал:

«Но доводы купца Лебедева были настолько убедительны, что я немедленно дал предложение судебному следователю Русинову о начатии следствия. Произведенная им экспертиза наглядно доказала преступное происхождение векселей, и, по соглашению со мной, он постановил привлечь игуменью Митрофанию в качестве обвиняемой и выписать ее для допросов в Петербург».

Интересно, что, по утверждению Кони, в то время судебный долг исполнялся «невзирая на лица», то есть все подлежали ответственности «от министра юстиции до судебного следователя включительно».

Министром юстиции в те годы был Константин Иванович Пален – правнук того самого Палена, возглавившего заговор против Павла I. Но этот Пален своего прадеда не знал, потому что родился через 7 лет после его смерти. К нему-то и пошел Кони с полученными сведениями. Министр пояснил ему, что никакого возмущения с его стороны возбуждение дела не встречает. Разве что придется столкнуться с давлением и ходатайствами, ведь в судьбу Митрофании вовлечены многие влиятельные особы. Кони и сам думал, что со стороны элиты начнутся обвинения в предвзятости и тенденциозности. Но ничего такого не случилось.

Невозмутимая обвиняемая

Митрофания приехала из Москвы и поселилась в лишенной комфорта гостинице «Москва» на углу Невского проспекта и Владимирской улицы. В ее свиту входили две послушницы и дружившая с ней игуменья московского Страстного монастыря Валерия. Впоследствии Валерия проявила себя как истинная подруга и во всем поддерживала Митрофанию. При этом обе они представляли собой полную противоположность: Митрофания была высокой, грузной женщиной, с властными глазами навыкате и толстыми губами, а Валерия – сухощавой, с задумчивыми глазами и тонкими чертами лица.

Допрос вел следователь Русинов, который не мог не отметить ум и решительный характер игуменьи. В качестве меры пресечения Кони и Русинов выбрали домашний арест в Новодевичьем монастыре. Однако Митрофания неожиданно воспротивилась: «Я умоляю вас не делать этого: этого я не перенесу! Быть под началом другой игуменьи – для меня ужасно! Вы себе представить не можете, что мне придется вынести и какие незаметные для посторонних, но тяжкие оскорбления проглотить. Тюрьма будет гораздо лучше!..»

Ее оставили в гостинице под надзором полицейского. Следствие установило, что Митрофания действительно подделала подпись Лебедева. Но при этом и Русинов, и Кони не могли не отметить, что имеют дело с незаурядной личностью, обладающей сильной волей, деловой хваткой, умением влиять на других людей. В ней даже было что-то гипнотическое, а ее поведение отличалось от общепринятого. Многие становились «незаметно для себя, слепыми орудиями ее воли. Самые ее преступления – мошенническое присвоение денег и вещей Медынцевой, подлог завещания богатого скопца Солодовникова и векселей Лебедева, – несмотря на всю предосудительность ее образа действий, не содержали, однако, в себе элемента личной корысти, а являлись результатом страстного и неразборчивого на средства желания ее поддержать, укрепить и расширить созданную ею трудовую религиозную общину и не дать ей обратиться в праздную и тунеядную обитель» (А.Ф. Кони. Воспоминания). То, что создавала Митрофания, – художественные и ремесленные мастерские, приюты для сирот, школы и больницы – было абсолютным новшеством, позволявшим назвать ее не мошенницей, а, как сказали бы сегодня, хорошим, деловым хозяйственником. Ради получения необходимых средств она пыталась устраивать мыльное производство и известковые заводы, но это было не ее и не для нее. Вести бизнес она не умела.

Когда человек чего-то одержимо хочет, его ничто не может остановить. Если бы Прасковья Розен осталась в миру и купалась в роскоши, она могла бы, потратив средства, начать играть в карты или мошенничать. Но у игуменьи Митрофании были другие цели. Она не купалась в роскоши, но жаждала всю доверенную ей территорию покрыть социальными объектами. Ей даже удалось склонить к благотворительности богатых честолюбивых людей. Но и эти доходы закончились. Тогда игуменья перешла к мошенничеству, потому что и ее благотворительность, и ее церковная деятельность начинали напоминать игроманию, своего рода зависимость: остановиться она не могла, ведь все, что она построила, могло исчезнуть, а вместе с этим исчезли бы смысл ее жизни и ее слава.

Так все-таки чего здесь было больше – смысла жизни или личной славы?

Суд

По словам Кони, удивительным было то, что у Митрофании совершенно не оказалось сторонников и покровителей. За нее никто не заступился, хотя ранее ей пели дифирамбы со всех сторон. Почему? Да обычное, в сущности, дело. Защищают обычно соратников и сообщников, тех, кто может быть лично полезен или лично опасен. Митрофания не представляла интереса. Из нее сделали почти святую,