Читать «100 великих криминальных драм XIX века» онлайн

но она оказалась «голым королем».

«Никто не двинул для нее пальцем, – писал А.Ф. Кони, – никто не замолвил за нее слово, не высказал сомнения в ее преступности, не пожелал узнать об условиях и обстановке, в которых она содержится. От нее сразу, с черствой холодностью и поспешной верой в известие о ее изобличенности, отреклись все сторонники и недавние покровители. Даже и те, кто давал ей приют в своих гордых хоромах и обращавший на себя общее внимание экипаж, сразу вычеркнули ее из своей памяти, не пожелав узнать, доказано ли то, в чем она в начале следствия еще только подозревалась».

Выяснилось, что еще до жалобы Лебедева были другие потерпевшие, но никто не обращался, находясь под впечатлением от ее легенды. Теперь легенда рушилась, и все бросились заявлять. В марте 1873 года в Москве завели дело Медынцевой, в августе – дело купца Солодовникова. Так следствие перекочевало в Москву, где было больше заявителей. В Москве за Митрофанию вступился митрополит Иннокентий, но его посланцы только усугубили процесс, потому что обвиняли петербургские органы в отсутствии христианской веры. Говорилось даже о том, что «экспертиза векселей Лебедева, произведенная в Петербурге, является незаконной, потому что была предпринята 25 марта, т. е. в день Благовещения, который «вовсе не есть день, а великий праздник, когда никаких действий производить нельзя»».

Митрофанию содержали под надзором и гораздо хуже, чем в Петербурге. Ее травила пресса, а лучшие адвокаты отказывались ее защищать. Знаменитый Ф.Н. Плевако воскликнул в своей речи: «Выше, выше стройте стены вверенных вам общин, чтобы миру не видно было дел, творимых вами под покровом рясы и обители!»

Единственным юристом, оказавшим ей помощь, был присяжный поверенный Самуил Соломонович Шайкевич. Когда Митрофания обратилась за советом к Кони и он начал называть ей имена известных адвокатов, она вдруг назвала в качестве кандидата в адвокаты имя молодого, неопытного юриста, который произвел на Кони удручающее впечатление: «Вот видите ли, батюшка, я сама знаю, что он таков, но его покойная мать была моей подругой по институту, и он готовится быть адвокатом. Участие в таком деле, как мое, во всяком случае сделает его имя известным, а известность для адвоката ох как нужна! Если же Господу угодно, чтобы я потерпела от суда, так тут ведь никто не поможет. Пускай же мое несчастие хотя кому-нибудь послужит на пользу…»

И в этом была вся Митрофания.

Аферы игуменьи

В начале 1870 года богатую алкоголичку Прасковью Медынцеву признали недееспособной, ее имущество отдали в опеку. Медынцева обратилась за помощью к Митрофании, поселилась у нее и оказалась полностью под ее влиянием. Митрофания хотела разделить имущество между Медынцевой и ее сыном с переходом большей части средств монастырю. Но сиротский суд сорвал аферу. И тогда игуменья устроила подлог, заставив Медынцеву расписаться на чистых листах, куда впоследствии были занесены долговые расписки на 237 тысяч. Игуменья присвоила и личные вещи Медынцевой. У Митрофании было пять сообщников, но послушницы не привлекались, а скупщик векселей успел умереть раньше.

В другой раз Митрофания и ее сообщники подделали подписи под долговыми расписками умершего в заключении купца-миллионщика Михаила Солодовникова и предъявили их его брату Василию. По этим распискам Митрофания рассчитывала получить полтора миллиона рублей. Василий обратился к адвокату Плевако, и проведенная им экспертиза установила, что на всех документах подпись была подделана Митрофанией, причем не очень-то и умело.

С купцов Лебедева и Макарова она собиралась получить 18 888 рублей.

На суде Митрофанию признали виновной, но заслуживающей снисхождения. Ее хотели выслать к Енисею, но сторонники игуменья настояли на более комфортном климате, и она оказалась в Иоанно-Мариинском монастыре в Ставрополе, а потом – в Ладинском монастыре Полтавской губернии. Проживала она также в Нижегородской и Тамбовской губерниях. В конце жизни она посещала Иерусалим и считала эти годы лучшими. В Балашовском Покровском монастыре она занималась творчеством, писала копию Распятия и сочиняла воспоминания. Умерла она перед наступлением нового века – 12 августа 1899 года – в Москве, а ее воспоминания увидели свет уже в начале ХХ века – в 1902 году. В том же самом году, когда Максим Горький написал своего старца Луку в пьесе «На дне».

Заурядное дело

Это вполне обычное, ничем не примечательное дело началось 22 июля 1868 года, когда некий Галич заявил в полицию о том, что у него вскрыли письменный стол поддельным ключом и украли процентные бумаги на сумму около 39 тысяч рублей. Полиция не смогла найти злоумышленников по горячим следам, и так бы все и закончилось, если бы через три месяца дело не получило неожиданный поворот.

Осенью обнаружились два билета выигрышного займа, украденные у Галича. Какая-то дама по фамилии Буринская продала их человеку по фамилии Морозов. А на железнодорожной станции у некоей Дмитриевой нашли еще 12 купонов. Буринская и Дмитриева оказались одним и тем же лицом, к тому же – племянницей Галича. Все, казалось бы, ясно: кто же еще мог открыть письменный стол и украсть билеты. Но Дмитриева не признается.

В какой-то момент она как будто осознала, что отпираться бесполезно, и даже признала вину. Но потом вдруг заявила, что совершила преступное деяние по приказу своего любовника Каструбо-Карицкого, который имел над ней власть и даже насильно принудил ее к аборту.

Здесь необходимо пояснить, что в Российской империи по положению о наказаниях 1845 года аборт приравнивался к умышленному детоубийству, причем вина за это преступление возлагалась как на людей, осуществлявших изгнание плода, так и на самих женщин.

Если мы вспомним некоторые эпизоды из классических романов, то это подтвердит положение женщины, которая некстати оказалась беременной. Так, в романе Н.Г. Чернышевского «Что делать» мамаша Веры Павловны Розальской сдает комнату «нарядной, пышной» даме, оставшейся «погостить», а к ней приезжает красивый статский мужчина: «Потом одну ночь Верочку беспрестанно будили страшные вскрикиванья гостьи, и ходьба, и суетня в доме. Утром Марья Алексевна подошла к шкапчику и дольше обыкновенного стояла у него и все говорила: «Слава богу, счастливо было, слава богу!», даже подозвала к шкапчику Матрену и сказала: «На здоровье, Матренушка, ведь и ты много