Читать «100 великих криминальных драм XIX века» онлайн

потрудилась», и после не то чтобы драться да ругаться, как бывало в другие времена после шкапчика, а легла спать, поцеловавши Верочку. Потом опять неделю было смирно в доме, и гостья не кричала, а только не выходила из комнаты и потом уехала. А через два дня после того, как она уехала, приходил статский, только уже другой статский, и приводил с собою полицию, и много ругал Марью Алексевну; но Марья Алексевна сама ни в одном слове не уступала ему…»

Аборт в то время карался каторжными работами. Врач получал от 4 до 10 лет и ссылку в Сибирь, а наличие у производящего аборт медицинского образования рассматривалось как отягчающее обстоятельство. Женщина – от 4 до 6 лет или пребывание в исправительном учреждении.

В случае успешной операции, согласно статье 1462 Уложения о наказаниях, виновные подвергались «лишению всех прав состояния и ссылке на поселение в отдаленнейших местах Сибири». Если же аборт нанес вред здоровью женщины, то виновному грозили шесть – восемь лет каторги.

Позднее законопроект Министерства юстиции помещал мать, виновную в аборте, в исправительный дом сроком до 3 лет. И такое же наказание ожидало виновных. Врача или повивальную бабку суд мог лишить практики на срок до 5 лет. Помощники тоже подлежали наказанию, даже в случае, если женщина сама обратилась к ним за помощью. Если же они действовали против ее воли, то их отправляли на каторгу на 8 лет. При этом аборт по неосторожности не подлежал наказанию.

Преступления множатся

Итак, похитившая векселя Дмитриева обвинила своего сожителя Каструбо-Карицкого в побуждении ее к преступлению и в произведении незаконного насильственного аборта. Следует все же сказать, кем был этот Каструбо-Карицкий.

О социальном статусе этого человека, равно как о резонансе от этого дела, можно судить по речи защитника женщины, адвоката А.И. Урусова: «Посмотрите кругом себя: теперь на наших глазах уже многое изменилось. Мыслимо ли было несколько лет тому назад, когда еще не существовали уставы 20 ноября 1864 г., чтобы стоящий перед вами Карицкий, полковник, губернский воинский начальник, лицо сильное в небольшом губернском мирке, украшенный всякими знаками отличия, сильный связями и знакомством, был предан суду по такому делу? Конечно, об этом и мечтать иногда было бы не совсем удобно. На наших глазах мысль о равенстве людей перед законом из области небезопасных мечтаний немногих лучших людей перешла в действительность».

Санкт-Петербург. Заседание окружного суда. Начало XX в

Итак, полковник, губернский начальник, со связями и наградами – опять лицо неприкосновенное и неподсудное. Но времена изменились. И теперь, как мы помним по уложению, этому авторитетному лицу угрожали 8 лет каторги.

Преступная группа

Следствие установило причастность к этой истории врачей Сапожкова и Дюзинга, а также санитарки Кассель, которой вменялось недоносительство. В показаниях подсудимых были противоречия, свидетели тоже давали противоречивые показания. Защитники воспользовались этим и перешли в наступление, по традиции перекладывая вину друг на друга. А.И. Урусов был защитником Дмитриевой, Ф.Н. Плевако – Каструбо-Карицкого, В.Д. Спасович – Дюзинга, Н.П. Городецкий – Сапожкова и Киреевский – Кассель.

Дело было настолько противоречивым и запутанным, что рассыпалось само собой, а все обвиняемые были оправданы.

Прóклятая мельница

Преступность в XIX веке совершенно необязательно была связана с кровавыми убийствами или террором. Случались и обычные финансовые махинации, попытки завладеть чьим-то имуществом. Одно такое дело разбиралось в 1875 году на уровне министра юстиции графа К.И. Палена, поскольку речь шла о купцах-миллионщиках.

На Измайловском проспекте напротив Варшавского вокзала полыхал пожар, который был виден даже из дальних концов Петербурга. Горела огромная паровая мельница. В этой мельнице петербуржцы видели символ жульнического обогащения и махрового обмана.

* * *

– Так что там такое случилось, Анатолий Федорович? – спросил министр Пален, когда к нему на доклад зашел прокурор Санкт-Петербургского окружного суда Кони.

– Виноват, Константин Иванович, сводок еще не видел, – ответил тот.

– А пожар видели? Зарево такое было, что из Гельсингфорса видать.

Министр, возможно, и преувеличил, но пожар был действительно большой, а владелец злосчастной мельницы в одно мгновение лишился 700 тысяч рублей. Это и по нашим временам большая сумма, а по тем – вообще гигантская. Хозяином был миллионер Василий Кокорев, один из крупнейших предпринимателей в стране, но личность далеко не простая.

«Откупщицкий царь»

Кокорев был из старообрядческой семьи, владевшей солеваренным заводом в городе Солигаличе. После смерти родителей Василий управлял заводом, но производство соли стало убыточным, и молодому купцу пришлось уехать из Костромской губернии в Петербург. Было начало 1840-х годов, и Василию предстояло найти себе новое дело. По сути, если избавиться от поместно-дворянских изысков романа И.А. Гончарова «Обломов», Василий Александрович Кокорев был по характеру стопроцентным Штольцем – практичным, деятельным и неунывающим. Фактически ему ничего не досталось от родителей, но он был полон решимости разбогатеть. Так он стал управляющим винокуренного завода в Оренбургской губернии. Осенью 1842 года работал приказчиком казанского винного откупщика И.В. Лихачева. Дело для него известное и понятное, но Кокорев хотел реформ и многое менял. В 1844 году он подал в правительство записку о преобразовании винных откупов, в которой высказывался о цивилизованном характере торговли вином и своих планах. Ему дали возможность продемонстрировать свои методы в Орловской губернии, где было убыточное предприятие с 300 тысячами рублей долга. За короткое время Кокорев не только погасил долг, но и сделал это предприятие прибыльным. Успешному купцу дали еще 23 предприятия с долгами. Так Кокорев стал частым гостем в Министерстве финансов. Опять вспоминается Штольц: из малоимущего дворянина он превратился в крупного фабриканта, но, как следует из романа, частенько наведывался в коридоры власти. Таковы деловые люди того времени – 1850—1860-х годов. К началу 1860-х