Читать «Просто конец света» онлайн

– Не говори Джен, что я приходил. Хорошо повеселиться.

Рик салютует двумя пальцами от виска на прощание. Внезапно что‐то щелкает у меня в голове: к Джен идти не хочется, только не сегодня, только не после сумасшедших видений с ней в главной роли, – и я говорю:

– Стой! Не уходи.

Тут же жалею об этом, но поздно: Рик уже услышал. Смотрит на меня то ли с жалостью, то ли с насмешкой, театрально оглядывается:

– Это ты мне?

Отступать некуда. Нарочито небрежно отвечаю:

– Есть одна идея. На сто процентов безумная, на двести – идиотская, про такие Джен обычно говорит «нет, нет и еще раз нет». Возможно, живяки нас прибьют или отправят отдыхать в ментовку. Но мне позарез надо сбросить напряжение – и хорошенько всех взбесить. Один нюанс: нужен partner in crime 21, иначе скука смертная, – зачем я вообще сказала это на английском? – Ты в деле или как?

Сначала ухо четко различает, как грохот переходит в звон, а звон – в визг сигнализации. Потом все сливается в оглушающий грохотозвонвизг. С каждым брошенным камнем, с каждой новой побитой машиной в Пьяном дворе грохотозвонвизг становится все более жгучим, режущим, прожигающим барабанные перепонки, достающим до самого мозга, и мне жарко от веселой злости, и ни о чем, кроме нее, не думается – тем лучше.

Раз, два, три – окна девятиэтажек зажигаются одно за одним – четыре, пять, шесть, – черные силуэты мечутся в желтых квадратах – семь, восемь, девять, – «я звоню в полицию, эй, уроды, покажитесь!» – десять, одиннадцать, двенадцать, – Рик шепчет: «Пойдем, быстро», – говорит, что знает место, где можно спрятаться, пока живяки не успокоятся. Он заводит в гаражи – «упс, кажется, ты серийный убийца», – открывает один.

Ныряем внутрь. Щелк – и все, мы заперты один на один в герметичной металлической клетке, я смеюсь – «наша взаимная ненависть так радиоактивна, что вот он, наш персональный цинковый гроб», – но ответа не слышу, вообще ничего не слышу, потому что вижу его.

Мотоцикл. Черный, блестит нарядно, как панцирь жука, серебрится металлом руля.

– У папы был точно такой же, он пригнал из-за границы за бешеные деньги, – не могу удержаться и провожу рукой по сиденью. – Потом Платон Орфеев выкупил папин «харлей» у биологической за бесценок.

– А мой биологический хочет быть Платоном Орфеевым номер два. Вот и купил, только зачем – неясно. Ездит раз в столетие. Мне трогать, конечно, запрещено, – Рик с улыбкой барабанит пальцами по рулю и вдруг говорит: – Иногда хочется взять и уехать к чертям. Ну знаешь, «он исчез, и никто не знал, куда теперь мчит его байк», – напевает «Арию», и чей‐то голос в моей голове – папин? – подхватывает «один бродяга нам сказал, что он отправился в рай», и что‐то вдруг сжимается в груди.

Встряхиваюсь и улыбаюсь:

– Пафосно и тупо, как раз в твоем стиле, аж блевануть хочется. Что мешает? – Закатываю глаза. – Ах да, точно. Джен, – ее имя мы произносим одновременно, с одной интонацией, замираем, смотрим друг на друга – таких разных, но связанных, кажется, намертво против воли – и начинаем хохотать, так, что обоих гнет пополам, над собой, над судьбой, над Джен, которую угораздило с нами связаться, над всем и всеми.

В боку покалывает, ребра, кажется, скоро треснут, но мы не останавливаемся, пока не иссякаем совсем и не падаем без сил на пол. Рик встает, включает Боуи – и ложится обратно.

– Ты и твои снобские музыкальные вкусы – хоть какая‐то стабильность в этом мире, – хмыкаю.

– Боуи помогает отвлечься и не поехать головой. Слушаю, перевожу самому себе – иногда по сотому разу, – ищу удачные формулировки и так далее. Сосредотачиваюсь только на переводе, растворяюсь в песне, одним словом.

– Есть другие боги в твоем музыкальном пантеоне? – кажется, мне правда интересно.

– Еще Цой. Но его я слушаю редко, только когда кажется, что всё совсем безнадежно. Помогает сжать зубы и жить дальше.

Сжать зубы и жить дальше. В этом весь Рик. В этом все мы. Жить среди живяков, сжимать зубы, покорно ждать, когда же лес смилостивится и нас заберет.

– Как думаешь, эта идиотская жизнь между той и этой стороной в конце концов нас угробит?

– Да, – просто отвечает Рик. – Скорее всего.

Говорить или нет? Жаль, нет монетки, чтобы подкинуть. Выдыхаю и начинаю издалека:

– А что, если бы нам не надо было выбирать между той и этой стороной? Что, если бы можно было жить тут? – Разговор с Лисой я пересказывать не собираюсь, про приступ паники тоже говорить не хочу. Но мнение другого односмертника мне бы не помешало.

– Жить в районе и оставаться собой? – Рик приподнимает бровь. – Ты начиталась сказок? Или моя компания плохо влияет на твою способность соображать?

– Ясно, ты у нас чертовски умный пессимист, ну а я с недавних пор – поехавшая головой оптимистка, – усмехаюсь, – мы дополняем друг друга.

Рик не смеется. Серые глаза смотрят тревожно:

– Бросишь вызов району, и он тебя раздавит. Сведет с ума или сделает что‐нибудь похуже. А ведь ты только‐только начала мне нравиться, – говорит и добавляет глухо: – Джен не переживет, если ты исчезнешь.

– У нее останешься ты.

– Меня недостаточно.

Мы замолкаем. Что обычно делают люди, которые решаются на глупую – и заведомо обреченную – авантюру? Например, поиграть в героев и уничтожить зомби-вирус? Оставляют завещание.

– Раз мы сегодня заключили временное перемирие, выслушай меня сейчас, ладно? Просто выслушай, отвечать не обязательно – считай, что нашел письмо в стиле «прочитайте, если сдохну». Посмеялся и забыл, – говорю быстро, чтобы не передумать, – Так вот. Если я вдруг исчезну, не оставляй Джен одну, какой бы невыносимой занозой в заднице она ни была и что бы ни натворила. Не дай чувству вины ее сожрать.

Чувствую одновременно облегчение и стыд – какова вероятность, что я пожалею об этом разговоре? Говорить о собственной смерти неприятно, даже как будто неприлично – зачем кричать «волки, волки», если тревога ложная и никто умирать пока не собирается. Но мысль, что однажды меня не станет, бодрит лучше любого энергетика: ведь не станет меня однажды, а живу я прямо сейчас и прямо сейчас нет никого меня живее. Кажется, что я из тех, кто непременно будет жить долго. Так долго, что все решат, будто я бессмертна. Становится заранее жаль всех идиотов, которые зачем‐то умрут молодыми.

Рик смотрит на меня, внимательно, даже чересчур, и потом негромко говорит:

– Обещаю.

И впервые не хочется высмеять его в ответ за излишнюю серьезность или задеть – просто