Читать «Автобиография супербродяги» онлайн

раз ко мне приближались голодные дикие свиньи, но увидев, что я шевелюсь, с фырканьем убегали. На ветвях надо мной выжидающе сидели два, а то и три десятка стервятников; заросли вокруг кишели змеями.

Ужасно хотелось пить, и я пил застойную болотную воду радужного цвета, в одном глотке которой микробов было достаточно, чтобы иному испустить дух. Когда начинало знобить, я выползал на солнце и лежал, дрожа от холода; когда озноб превращался в жар, отползал в тень. Четыре дня у меня во рту не было ни крошки, а ведь и до этого я почти не ел. Мимо меня в обе стороны шли поезда, но позвать на помощь не было сил. Свист паровозов означал, что впереди, всего в какой-то миле, у них стоянка – водонапорная башня или угольный склад. Это знание придало мне сил; отлично понимая, что оставаться в топи – верная смерть, я с трудом вскарабкался на насыпь и через милю вышел к большой станции. Эту милю я тащился два часа. Мысленно зачислив себя в покойники, я купил билет на ближайший поезд до Мемфиса и от вокзала до больницы также расщедрился на транспорт. В больнице мое состояние оценили как серьезное, благо лечащий врач оказался земляком и взял меня под крыло, что наверняка существенно ускорило мое выздоровление.

Глава XV

Линчевание

Несколько дней после выписки я оставался в Мемфисе, большую часть времени блаженствуя на солнце или прохлаждаясь в тени в небольшом скверике, удобно расположенном в центре города. Как-то утром ко мне подошел человек, в котором я сразу узнал товарища с клепочного завода. Он рассказал, что контора прогорела, денег никому не заплатили, а магазины принимать талоны дружно отказались. Кто-то из бывших рабочих плюнул и съехал сразу, другие (удачи им) терпеливо дожидаются какого-нибудь решения. Здесь, в Мемфисе, мы и расстались: ему было на север, мне – грузовыми до Нового Орлеана, а оттуда – в Техас.

Приречные южные штаты – Теннесси, Арканзас, Миссисипи и Луизиана – старинные места обитания чернокожих. Удивителен контраст между подобострастием черных стариков, выросших в рабстве и теперь снимающих шляпы перед каждым белым замухрышкой, который у них всегда «капитан», «майор», «полковник» или даже «генерал» – и затаенной непокорностью молодых поколений, юридически свободных, фактически – во многих отношениях рабов. Живут они в маленьких дощатых хибарках, нанимаются на плантацию за столько-то в день, но денег почти не видят. Дело в том, что каждый плантатор содержит собственную лавку, обеспечивающую нужды чернокожих, но по таким заоблачным ценам, что к началу рабочего сезона почти все работники оказываются в долгах как в шелках. Кстати, шелк в городском магазине обойдется вам дешевле, чем бедной черной Дайне – низкопробный миткаль из лавки сюзерена, предел ее мечтаний. Я не раз слышал от старых негров, что в рабстве им жилось лучше, чем при свободе.

Если на севере тюрьмы скорее напоминали гостиницы, то здесь, на юге, они отличались жестоким обхождением. Допустим, имярека оштрафовали на десять долларов с издержками. А раз денег у него нет, штраф оплачивает фермер, а затем требует отработать выкуп у него на плантации.

Он же обеспечивает своего невольника грошовыми хлопчатобумажными брюками, рубахами, комбинезоном, ботинками и т. д., за которые сдирает с бедолаги вчетверо. Отказаться нельзя, поэтому невольник, отбатрачив положенный, например, месяц, еще месяц отрабатывает долг. Я ужасно боялся попасть в подобную передрягу, хотя белому, даже бродяге, оказаться за решеткой здесь гораздо сложнее, чем негру.

В трех или четырех днях пути от Мемфиса, сойдя в небольшом городке, я поразился столпотворению, царящему на улицах: не иначе, здесь собрались белые мужчины со всей окрестности. Разбившись на группки, они стояли у лавок и магазинов и что-то обсуждали. Каждый держал ружье. В первый миг я подумал, что городок облетела весть о приближении захватчиков и мужчины вышли защитить свои семьи и родную землю, но что происходило на самом деле, я понятия не имел.

Тем временем группки начали впадать друг в друга, пока не слились в общее людское море. Ощетинившись ружьями, толпа устремилась по главной улице; лица бледные, сосредоточенные. Одолеваемый любопытством, я последовал за ними, возможно, единственный на всю улицу невооруженный мужчина. Наконец толпа остановилась; желая узнать причину, я вышел из-за спин и обнаружил, что мы стоим напротив внушительных размеров здания с решетками на окнах – городской тюрьмы. Трое – плечи одного из них обвивала длинная веревка – взошли на крыльцо и заколотили в дверь прикладами ружей. Почти мгновенно на пороге возник шериф с вопросом «Что происходит?». Секунду спустя он протягивал гостям ключи, которые те, должно быть, потребовали. Человек с веревкой и его спутники зашли внутрь – молчаливая толпа смотрела им вслед. За всё время никто ни разу не повысил голос – люди лишь изредка перешептывались. Как вдруг из недр тюрьмы вырвался истошный крик, вопль о пощаде. Вскоре мужчины появились в дверном проеме, таща на веревке негра. Несчастный был охвачен каким-то непередаваемым ужасом.

Он упал на колени, но не успел прохрипеть «Ради Бога», как одним рывком был вздернут на ноги. Тогда он зашатался, забормотал и одновременно завыл, пуская пену, страшно вращая белками. Мне легко понять, когда человек дрожит, кричит и молит о пощаде от боли, но этот ужас еще только при мысли о боли наполнил меня скорее отвращением, чем состраданием. От одной мысли, как этот человек со звериной жестокостью преспокойно причиняет боль своему ближнему, а сейчас трусливо боится наказания, которое и близко не соответствует ужасу его преступления, во мне словно высохло молоко сердечных чувств[18], и я решил досмотреть сцену до конца. Ведь это был тот самый человек, о котором я читал в газете, да и человек ли – до того зверское, поистине звериное преступление он совершил. Сильные руки вывели узника из тюрьмы – от ужаса его ноги заплетались – и повели по улице, но никт не оскорбил его словом, не ударил исподтишка. Вскоре город кончился, показалась рощица. Выбрав самое большое дерево, конвоиры перебросили веревки через самый толстый сук, пленник взвыл о пощаде и отчаянно прильнул к земле. Но дюжина рук взялась за концы веревок, резко рванула, и несчастный уже извивался в воздухе. Взметнулись ружья, раздался залп, и тело, изрешеченное сотней пуль, безжизненно обмякло. Так же молча толпа в пять минут разошлась по домам, и только труп остался свидетельствовать о том, что произошло.

Через пару дней я был в Новом Орлеане – думал, недельку-другую осмотрюсь и уже тогда поеду в Техас. Здесь на третий день я сам стал жертвой зверского избиения, которое доставило