Читать «Автобиография супербродяги» онлайн

разницы в целях хозяин дома расквасил Глисту нос, пересчитал все кости и в итоге одержал чистую победу. «А представьте, – оправдывался Глист, – вырубил бы я его, и всё, прощай мой доллар? Он кулаки распустил, налетает, бычара бешеный, а мне нельзя, только отбиваюсь. Пару раз он открывался, так что приложи я его, послал бы в нокаут, но представьте, если бы он умер, кто бы тогда подтвердил нашу сделку, свидетелей-то не было. Короче, худо мне пришлось, – продолжал Глист, – и пришлось бы еще хуже, не расквась он мне нос и не стань я вытирать перчатками кровь. Парень испугался, что я испачкаю перчатками его белую рубашку, и спросил, довольно ли с меня. Я сказал, что довольно, поблагодарил за поединок, и мы вместе пошли к дому. Указав на пятна крови, я спросил, не найдется ли у него какого-нибудь старого костюма, чтобы мне переодеться. Парень был так рад, что расквасил мне нос, что, пожалуй, отписал бы мне пол-особняка. Одежда здесь, я еще не разворачивал».

Так вот куда пропал Глист. При осмотре свертка были обнаружены чистая рубашка, пара носков, два носовых платка и почти не ношенный костюм.

Едва Глист из Филадельфии окончил свой рассказ, вернулся Голландец с виски, и мы продолжили пить и веселиться, пока всех не сморил сон.

Глава XVII

Домой

Я бродяжничал по Америке уже пять лет, время от времени, когда лежала душа (а лежала она, призна́юсь, крайне редко), устраиваясь на работу. Конечно, многое в такой жизни мне нравилось, но порой я страшно тяготился ее бессмысленностью, так как по-прежнему не сомневался, что рожден для жизни иной. В такие минуты меня часто спасала мысль о моем тайном превосходстве над большинством американских бродяг. Дело в том, что моя добрая бабушка завещала мне треть дохода от своего небольшого имущества, и эта доля к тому времени приближалась к десяти шиллингам в неделю, а так как за пять лет я не воспользовался ни пенни, на моем счету собралось более сотни фунтов. И если кто-то говорил, что он мечтает вернуться домой, но у него нет денег, я отвечал, что нет ничего проще, и объяснял про скотовозы. И если он горестно качал головой и добавлял, что ему стыдно возвращаться без гроша после стольких лет за океаном, я, не в силах его утешить, сам втайне ублажал себя собственными видами на будущее. Именно в этих видах и следует искать корни моей лени и совершенного небрежения о том, как бы накопить денег. Именно этот маленький доход с самого начала был и оставался палкой в колесе моей предприимчивости.

Стоял конец октября, я жил в Чикаго, спуская деньги, заработанные за лето на одной из иллинойских плодовых ферм. Вечерами ходил по театрам, днем читал – три праздные недели промелькнули как один день. Но однажды в воскресенье я купил еженедельник и прочел статью о Роберте Бёрнсе с множеством строчек из его стихов. Мысли тотчас подхватили и унесли меня в прошлое: к юношескому честолюбию и ободряющим словам моих стариков.

«Эх, – вздохнул я. – Если бы все эти пять лет я не шатался как неприкаянный по чужой стране, а ежедневно открывал хорошую книгу, то сегодня мне, пожалуй, было бы по силам создать что-нибудь свое».

Эта мысль не давала мне покоя весь день, а ночью пришло радостное прозрение, ибо мысль эта, так разбередившая и тронувшая мое сердце, ясно влекла в одном направлении, в Англию, и я твердо решил за ней последовать. Причем последовать завтра же: едва встанет солнце, отправиться на вокзал, товарняками доехать до Балтимора и наняться на скотовоз в Ливерпуль или Лондон, откуда до родных мест рукой подать. Подумано – сделано: рано утром я проснулся, позавтракал и навсегда оставил за спиной Чикаго, счастливый, как в тот день, когда впервые ступил на американский берег.

Балтиморско-Огайская железная дорога не подвела и на этот раз. Я захватил с собой увесистый перекус и фляжку виски, намереваясь продержаться двадцать, а если удастся, то и тридцать часов без пополнения запасов. Удалось почти тридцать шесть: на излете полутора суток, шатаясь от голода и жажды, я сошел в маленьком городке, одолев примерно половину пути. Решив, что Питтсбург удобней проехать, я повис до Конесвилла, и уже через несколько часов ждал поезда на Камберленд, штат Мэриленд – состав собирали прямо на моих глазах. Выбор был невелик: платформы со штабелями рельсов да вагоны, с горкой груженные углем. Так как на этих линиях скрываться нет нужды, я бесстыдно вскарабкался на груду угля и воссел, открытый стихиям и любопытным взглядам жителей городков, через которые следовал поезд. Что меня немало удивило, так это полное отсутствие спутников – и это на такой дружелюбной ветке, где цепляйся не хочу, так что, как правило, поезда буквально обвешаны бродягами и сорок висунов – далеко не предел. Вскоре я начал замечать испуганные и даже благоговейные взгляды, которыми меня провожали жители станций и деревень – их бледные лица и то, как они странно показывали на меня пальцами, о чем-то шепчась.

А надо сказать, что участок Балтиморско-Огайской железной дороги от Конесвилла до Камберленда лежит через Аллеганы, и тяжело груженный поезд с трудом вползает под гору, зато уже с горы мчится как сумасшедший.

Мой поезд как раз преодолел подъем, и рабочие состава закрепляли тормоза перед крутым спуском, когда я заметил какое-то движение в долине. Присмотревшись, я увидел множество людей, черный от угля склон и почти полсотни вагонов, беспорядочно грудящихся далеко внизу. Очевидно, поезд по какой-то причине сошел с рельсов, и вагоны, рассыпая уголь, летели под откос до самого подножия. Сойдя в Камберленде – деревни и станции по-прежнему испуганно смотрели мне вслед, – я почти сразу узнал подробности. Оказалось, я ехал по пятам поезда, унесшего жизни сорока четырех человек: двух тормозных кондукторов, машиниста, начальника бригады и сорока повисших бродяг. На спуске у состава отказали тормоза, спастись удалось только кочегару, который успел спрыгнуть еще до того, как вагоны сошли с рельсов и покатились под откос, безжалостно губя людей. Удержать поезд на рельсах на такой чудовищной скорости было попросту невозможно. Вот почему на следующем товарняке я оказался единственным висуном, вот почему испуганные местные жители во все глаза дивились моей безумной отваге, которая была всего лишь неведением. С тех пор, стоит мне сесть в поезд, меня охватывает тревога, поэтому я предпочитаю водный транспорт, пусть даже в шторм. И как назло, вдогонку, в ту же ночь – новость о кровавом происшествии: экспрессом сбило неопознанного человека. В итоге, набираясь решимости, я пропустил два или три