Читать «Автобиография супербродяги» онлайн

поезда. Я стоял, раздумывая, не пойти ли мне в Балтимор пешком, когда услышал оклик стрелочника:

«Эй, парень, не в Балтимор ли часом?»

Услышав, что именно туда, он указал на поезд, который только что помогал формировать: «Заскакивай, утром будешь в Балтиморе». Я заскочил, а про себя подумал:

«В жизни не сяду на поезд в этой стране, если выживу (и если умру – тоже)». В ту ночь я не сомкнул глаз и успокоился лишь в Балтиморе.

Еще в дороге я решил тотчас по прибытии идти в контору и проситься на ближайший скотовоз, дабы не растратить накопленные полсотни и ступить на родную землю хотя бы с парой фунтов. С этими намерениями я прямо с поезда помчался в контору, где встретил немало знакомых ребят и – не может быть! – Томатного Ози, который, казалось, растерял остатки самоуважения. Я предложил культурную программу; захватив еще двоих, мы пропустили по стаканчику и пошли в театр. «И вот что, – сказал я после спектакля этим людям, которые с превеликим удовольствием пропьют мое как свое, обдерут меня как липку и не подавятся. – Вот что, – сказал я. – По последней за мой счет, и я на нуле».

Опытных, объяснил Ози на следующий день, нынче берут неохотно. Лично он сидит в Балтиморе уже полтора месяца, а просвета не видно. За фунт можно наняться в рейс хоть сегодня, порой проскочит вакансия на тридцать шиллингов, но умелец на два фунта за последние месяцы требовался буквально пару раз. «Завтракать идем? – сменил тему Ози. – Слушай, если остались деньги, лучше на них развлекись, только не вздумай тратиться на еду: этого добра я тебе приволоку сколько угодно». «Ты же знаешь, у меня нет денег», – сказал я, чувствуя, что заливаюсь краской, но Томатный не заметил. «Обожди здесь, – кинул он с порога. – Если стесняешься попрошайничать, денек-другой тебя покормлю, так что с голоду не умрешь». Минуту спустя я выскользнул следом и, сгорая от стыда, направился в ресторанчик. Когда, по-прежнему терзаясь виной, я вернулся в контору, Ози ждал меня за настоящим накрытым столом – видно было, парень потрудился за двоих. «Не стесняйся, – сказал он. – Ты, наверное, жуть как голоден». Отказаться значило плюнуть в душу. Присев и с трудом прожевав два куска, я понял, что больше не могу, извинился и сказал, что сыт. Ози так страшно огорчился и принялся так горячо настаивать, что я, не в силах в держать такой доброты, сгорая от стыда, поднялся и сказал, что жду его на улице. Минуту спустя он вел меня в другой конец города, как оказалось, вел в загул, а если точней, в недельный запой. Просадив всё вчистую, мы поплелись назад в контору и узнали, что во время нашего отсутствия нас спрашивал судовладелец и мы упустили возможность уйти в рейс…

«Ну и черт с ним! – воскликнул Ози. – Что, думаешь, домой и с концами? Как же! Парень, мы оба прокляты, ни тебе, ни мне не знать покоя. Полгода, помяни мое слово, полгода в родном гнездышке, и только птичку и видели!» – «Может быть, – отозвался я. – Но клянусь тебе, ноги моей больше не будет ни на этой земле, ни в этом городе».

Пару дней спустя на арканке скота я встретил своего старого бригадира. «Здоро́во, – сказал он. – Сколько лет, сколько зим. Идешь в рейс с этим гуртом?» – «Не знаю. – ответил я. – Но если нужен человек на два фунта, с удовольствием пойду». – «Отлично, – сказал он. – Замолвлю за тебя словечко». В тот же вечер ко мне подошел гуртоправ. «Дела такие, – сказал он. – За этот рейс могу предложить только тридцать шиллингов. Конечно, ты можешь подождать двухфунтовой вакансии, но предупреждаю, что ждать, возможно, придется долго. Что скажешь?» «Тридцать так тридцать», – сказал я с деланым равнодушием. На борту не оказалось ни одного старого знакомца; увяжись за мной Томатный Ози, прощай мой билет на поезд: пришлось бы возвращаться в Балтимор на том же судне.

Какой же это был восторг, какое чудесное плавание – от первой до последней минуты! Слова бессильны передать волшебную музыку якорной цепи и это незабываемое ощущение, когда надежное судно медленно выходит из гавани! Я не работал – я порхал, всегда оказываясь в нужном месте, страхуя товарищей, искусно укорачивая или удлиняя быкам веревки, получая от работы неведомое ранее удовольствие и предвкушая упоительные сны после полного трудов дня. Товарищи спят, а я растянулся на койке и перебираю в памяти образы прошлого, сокрытые под толщей пяти с лишним лет, и, о чудо, помню каждую мелочь. Своим я не писал – в первый год черканул три весточки и как в воду канул. Должно быть, они думают, что меня давно нет в живых, и, конечно, я появлюсь как гость с того света. По-настоящему же угнетало то, что после пяти лет за океаном я вернусь на родину совсем без денег. Все думают, что в чужой стране богатство лежит под ногами, не то что дома. Конечно, в их глазах я предстану владельцем бескрайних ранчо, цветущих городов и золотых приисков. Словом, горько было осознавать, что я возвращаюсь домой даже беднее, чем уезжал. Если бы не деньги, накопившиеся за время моего отсутствия, перевести которые за океан не представлялось возможным, думаю, мое возвращение пришлось бы отложить на годы, если не навсегда. На десятый день я смотрел на проплывающие слева по борту берега Ирландии, глотая сладкие слезы братской любви и, конечно, не ожидая от этой исстрадавшейся земли сестринских слез в ответ. В Ливерпуле мы разгрузились, я получил расчет, отделился от товарищей, прошелся по магазинам, обновил гардероб и, купив на вокзале билет, сел в поезд. В кармане брякнули три шиллинга и горсть мелочи – жалкий итог пяти лет в земле изобилия. Вечером я уже шагал по улицам родного города, утешая себя мыслью о ста двадцати фунтах на моем счету.

Мои куда-то переехали, и несколько часов я ходил по городу, расспрашивая прохожих и пытаясь узнать хоть что-то об их судьбе.

Идея, решил я, пойду к любимой тетушке, которая за несколько лет до моего отплытия в Америку купила дом и уезжать как будто не собиралась, но едва я так подумал, как со словами «до чего на мать похож!» ко мне подошла незнакомая женщина и отвела прямиком к дому, где жила мамина семья. На стук, не спрашивая, открыла мать, которая всю жизнь была очень суеверной, верила знакам и снам и ни капли не сомневалась, что это я, поэтому в кромешной темноте, к моему изумлению, сразу назвала меня по имени. «Да, мама, это я».

«Ну вот, я