Читать «Автобиография супербродяги» онлайн

скоростью, что я едва успевал перебирать ногами. «Да уйди же ты!» – крикнул я. Он перешагнул на платформу, но как-то, я успел заметить, нехотя. Изо всех сил сжав ручку, я прыгнул, но было поздно – поезд мчался слишком стремительно. Нога ухнула в пустоту, и меня потащило по земле, пока я не отпустил ручку.

Пару минут я лежал неподвижно, чувствуя, как затихает дрожь от убегающего в ночь состава.

Я не сразу понял, что произошло, потому что как ни в чем не бывало попытался встать, но встать не получилось. Ничего не понимая, я сел и стал себя ощупывать: правой ступни не было. Но гораздо больше, чем это открытие, меня ужаснула мысль, блеснувшая следом: если я не чувствую боли, возможно, у меня не хватает еще какой-нибудь части тела. Успокоился я, лишь ощупав себя с ног до головы. Тогда наконец позвал на помощь – благо человек переходил пути. Он покрутил головой, но, никого не увидев, так как было темно, двинулся дальше. Я крикнул снова. На этот раз он посмотрел в мою сторону, но вместо того, чтобы прийти на помощь, как-то нелепо подскочил, оступился и, чудом удержав равновесие, опрометью бросился прочь. В следующие несколько недель весь городок усердно разыскивал моего загадочного беглеца, но никто так и не признался, не сказал:

«Это я». В конце концов все решили, что я увидел призрака. Хотя, возможно, и тот человек решил, что видит призрака; ведь глаза, как известно, велики у Страха, а не у Сострадания.

Вторым встречным оказался железнодорожник: услышав мой окрик, он, видимо, сразу понял, что произошло. В два шага оказавшись рядом, он оценил мое состояние и побежал за подмогой. Не прошло и двух минут, как меня бережно понесли на станцию. В натопленном зале было людно. В ожидании доктора, чтобы как-то сохранить достоинство под прицелом многих любопытных глаз, я достал трубку и закурил, что, как мне поведали позже, еще долго и на все лады воспевала местная газета.

Несмотря на видимую стойкость, на душе у меня было, мягко говоря, скверно. Доктор, заметив мое гармоничное сложение, спросил, не спортсмен ли я. Вот уж кем отродясь не был, хотя и брал пять футов без тренировки и разминки, здорово плавал, а случалось, надевал боксерские перчатки. Было ужасно горько ощущать собственную беспомощность, и всё же каждого посетителя я встречал с делано бодрой миной.

До чего же сердобольный народ эти канадцы! Казалось, каждый житель городка почитал своим долгом принять участие в судьбе совершенно чужого им человека: справиться о здоровье больного, принести или передать книгу, гроздь бананов или винограда и разных других вкусностей. Когда было принято решение о второй операции – ампутировать ногу до колена – весь город пришел в волнение, так что сестры получили предписание ограничить количество сердобольных посетителей. Надо сказать, что душа во мне чуть теплилась, и мало кто верил, что с операционного стола я не отправлюсь прямиком на кладбище. Это общее убеждение подтвердил вопрос врача, не желаю ли я на всякий случай, мол, существует малая вероятность смерти под наркозом, написать что-нибудь близким. Окончательным и самым неопровержимым доказательством моей скорой смерти стал сочувственный взгляд служителя Евангелия. Говорят, многие умирающие могут заглянуть в будущее, но, честно сказать, никогда в жизни я не чувствовал себя безмятежней, чем в те дни, когда смерть стояла за моей спиной. Погруженный на два часа в хлороформовый мрак, столь похожий на небытие; скорее камень под зубилом каменщика или бревно под пилой лесоруба, чем человек, – в едва мерцающем сознании я ни на миг не сомневался, что больше не увижу света. Но страха смерти не было. Сани несли меня со станции в больницу, а мне хотелось узнать лишь о том, в какую сторону – на запад или на восток, на север или на юг – лежит эта, возможно, последняя миля. Получив ответ на этот, как помнится, последний вопрос, я глубоко вдохнул хлороформ, думая хоть чуточку подсобить врачам. Как бы не так: потом я смутно вспоминал, что изо всех сил пытался сохранить сознание. И каково же мне было узнать, что все десять минут сражения с наркозом я бредил столь обильной бранью, что, по-видимому, превзошел общеканадский суточный выход ругательных слов. Меня тотчас поспешили утешить, что подобная реакция вовсе не редкость, и я почти утешился… но что, если на операции помогала старшая медсестра, и что, если она поведала об этом своей дочери – прелестному созданию лет около шестнадцати, столь внимательному и чуткому, что мать могла на целый день оставить на ее попечение больных, в том числе и меня, который больше, чем в присмотре, нуждался в чуде.

Три дня после операции я провел между жизнью и смертью, вдыхая каждый вдох как последний. Но всё же на седьмой или восьмой день моя жизненная сила, надо признать, удивительная, стала понемногу брать верх, и врачи сказали, что кризис миновал. Тогда-то я и почувствовал на себе доброту местных жителей и был тронут ей до глубины души. Больница располагалась на выезде из городка, и если на длинном незастроенном участке дороги за крайним домом появлялся пеший, все знали: к медсестре или к одному из ее больных. О приближении посетителя, еще задолго до его появления, нас с веранды оповещал сестринский пес. Как только городок узнал, что я иду на поправку, лай уже не смолкал, и заливистый голос собаки от перенапряжения стал хриплым. Гости шли поодиночке, парами и по трое, и стар и млад, с детьми и без, пока их не стало столько, что пришлось ограничить время свидания до нескольких минут на семью или на человека. Узнав, что я люблю читать, они завалили меня книгами (кто не мог принести, присылал по почте), иные из которых – «Подругу Фреда», «Жертвенную Джейн», «Хьюго-пуговку» – я не решался ни прочесть, ни вернуть, судя их – возможно, ошибочно – по названиям. Заботливый больничный уход, щедрость моих чудесных гостей – и вот я уже готов ехать назад в Англию – и это спустя каких-то пять недель после тяжелого увечья и двух серьезных операций! Новые друзья вовсю уговаривали меня остаться в их стране, суля спокойствие и достаток, но я твердо решил вернуться на родину как можно скорее, даже не подозревая, что готовит для меня будущее.

Наступило утро прощания; старшая сестра, не пряча слез, по-матерински обняла меня за плечи и поцеловала. Этот жест от человека, чья профессия не предполагала выражение эмоций, поскольку это не подобало ее должности, побудил меня забыть свой план: проститься ухмылкой и