Читать «Автобиография супербродяги» онлайн

холодным рукопожатием. Что-то незнакомое и жгучее сжало горло, и голос пропал. Хотел выдавить «прощайте», но не смог. Путь на вокзал превратился в сплошное прощание, и, когда, наконец, эта пытка закончилась и поезд на Монреаль тронулся, я почувствовал ужасную усталость; мужество покинуло меня, бледный и потухший, я смотрел в окно, понимая, что больше никогда не увижу этих людей, которые стали мне настоящими друзьями.

Но вот и Монреаль. Всего два месяца прошло, а как всё перевернулось! Тогда, наперекор зиме, холоду и снегу, во мне царило безоблачное золотое лето, наполняя мое здоровое естество бодростью и надеждой. Теперь, наперекор ясному небу, подсохшей земле и зеленой траве, я брел на костылях с зимой внутри – раздавленный калека, ходячая угроза себе и всем прохожим. Однако уже на борту я скоро оттаял душой, оказавшись в компании весельчаков, среди которых – бывают же совпадения – особенно усердно веселился одноногий господин, великолепно презиравший все попытки Нептуна сбить его с единственной ноги. Его настрой означал, что и мое брюзжание на судьбу в скором времени утихнет; его жизнелюбие придало мне сил. И вот, четыре месяца спустя, я снова дома, необузданной прыти как не бывало, и всё, что сложится потом, сложится не по моему почину, а просто сложится.

Глава XXI

Лондон

Сидя дома и думая о том, чем зарабатывать на хлеб теперь, когда о физическом труде не могло быть и речи, я впервые ощутил благодарность моей доброй старушке за оставленное наследство, доход от которого тем временем упал с десяти до восьми шиллингов в неделю. Подумать только, еще недавно я фыркал и ерничал, презрительно называя эти деньги «недельной понюшкой», «дневными харчами» или «выпивкой на вечер без сигар».

Помню, с какой горечью я узнал бабушкину волю: ну почему, почему она не завещала мне капитал, чтобы я распорядился им на свое усмотрение: продал или оставил, спустил или сберег; но простой здравый смысл подсказывал, что, поступи бабушка так, – уже через год после ее смерти я остался бы и без капитала, и без дохода. Мудрая старушка, несомненно, разглядела во мне помянутую прыть и, дабы спасти меня от искушения спустить долю моего слабоумного брата, после того как промотаю свою, оставила управление имуществом в руках поверенного, – как оказалось, к счастью обоих внуков.

Я уже почти смирился с судьбой, твердо решив, что, увечный телом, теперь я воспряну разумом, спавшим всю мою неприкаянную молодость под деспотичной властью неугомонного тела.

Начиналось зрелое лето, дни напролет я проводил в саду в живой беседке, мечтая, читая и понемногу пробуя писать. Из Лондона прислали протез; отбросив костыли, я каждый вечер упражнялся в ходьбе, с удовольствием отмечая всё бо́льшие день ото дня успехи. Совсем иной Клондайк – тот, из юношеских мечтаний, – открылся моему взору. Я снова воображал, как везу домой трофеи, на этот раз не самородки Аляски, а писательскую славу, вырванную с боем у неприступного Лондона. Спасибо моей скрытности, я никогда не делился этой мечтой с ближними, так что впоследствии им не пришлось разочаровываться и краснеть, а мне – отвечать на множество неудобных вопросов. Итак, это будет славная осада; посчитав, что потребуется каких-нибудь двенадцать месяцев, и Лондон падет к моим ногам, я стал готовиться к походу, не тратя время на пустые мечты. Увы! Скольким настоящим талантам и гениям не хватило для этого целой жизни, и толку, что после смерти их превознесли до небес и теперь они держат в бесплотных руках ключи от всех городов мира!

Сменная рубашка, сменная пара носков и носовой платок в коричневом бумажном свертке, два фунта и билет на поезд в кармане – и вот я еду в Лондон, исполненный вышеперечисленными надеждами. Надо сказать, что, несмотря на все злоключения в США, а потом и в Канаде, я хоть и подрастерял уверенность, по-прежнему оставался полон веры. Мной овладели (и до сей поры не отпускают) первые, самые лучшие мечты. Я презираю дорогие платья и украшения; предпочту, удаляясь от больших дорог, бродить проселком, заросшими тропинками по холмам и долам, нежели кататься на яхте или в карете; под газольером в зале собраний изойду тоской по луне над руинами за́мка; мне неведома страсть обжорства, спиртное я пью разве что за дружеской беседой – и на кой черт, спрашивается, мне золото и серебро всей Аляски?!

В Лондон я приехал с рассветом и, не теряя времени, отправился в Ламбет. В тот же вечер, измученный ночной дорогой и непривычно долгим днем, я брел по Блэкфрайарс-Роуд, изучая многочисленные вывески, предлагающие рабочему человеку койку и чистое белье всего за шесть пенсов. Уже мечтая, как выкурю перед сном хорошую трубку, я зашел в одну из таких ночлежек, заплатил шесть пенсов, и меня провели на кухню. В вытянутом помещении за общим столом сидело три или четыре десятка человек, и только британский рабочий то ли задерживался, допивая где-то свою пинту, то ли уже отправился на боковую. В бытность скотником я повидал немало английских ночлежек и, конечно, не раскатывал губу, но вид этой шумной ватаги и явное отсутствие смотрителя мне сразу же пришлись не по душе. Стол ломился от пивных банок. В общей компании выделялись старые вояки: накануне они получили трехмесячную пенсию и теперь то и дело выходили за добавкой. Галдеж стоял несусветный. Те, кого уже не слушались ноги, но еще кое-как слушались руки и язык, протягивали деньги и повторяли заказ, а уж от желающих удружить отбоя не было. Постояв минуту, я принял решение сейчас же молча съехать, и бог с ними, с шестью пенсами. Не успел я выйти в коридор, как за моей спиной сцепились двое пьяных, на подмогу бросились остальные, драка обещала стать всеобщей. Добравшись в темноте до лестницы, я неожиданно встретил хозяйку, которая вышла на шум из своей каморки. «Спать где, знаешь? – заметив меня наконец, просипела она проспиртованным голосом. – Эй, Джим, покажи джентльмену его кровать». Вслед за безропотным существом, бледным и хилым, я словно в полусне поднялся по лестнице, которая, в отличие от подвальной из кухни, оказалась неплохо освещена. На втором этаже мальчонка отворил комнату: «Ваша сорок пятая», – указал он на свободную кровать и тотчас исчез. На некоторых койках уже спали. Я присел на свою, гадая, будет ли ночью драка и ждать ли под покровом темноты покушения на мою одежду или содержимое карманов. Человек на соседней кровати откашлялся и повернулся: «Койки здесь и вправду приличные, – тихо сказал он. – Но только койки». Голос в ответ, чуть издали: «Не слушай его, парень, приличное местечко, просто он