Читать «Автобиография супербродяги» онлайн

человечество и в то, что найти средства для столь великого дела не составит труда, я в тот же день написал шести известным благотворителям. Двое просто не ответили, остальные снизошли до отписок, присланных через секретарей. Взбешенный, я написал еще нескольким – всё было зря.

Замечу, что весь год в Роутоне я жил по средствам, и, поскольку достойных поводов вложиться не случалось, остававшиеся у меня при заселении тридцать шиллингов всё еще были со мной. Так почему бы не вложиться сейчас? К тому времени у меня созрела парочка идей, одна из которых казалась особенно удачной и осуществимой. Я размножу листок с собственными стихами и буду торговать поэзией вразнос. Три или четыре стихотворения, две тысячи копий, три пенса за штуку – это как раз нужные двадцать пять фунтов; если с раннего утра до позднего вечера обходить дом за домом, улицу за улицей – я смогу легко сбывать сто копий в день. Предвкушая успех, я отыскал маленькую типографию и узнал, что две тысячи листков обойдутся мне в тридцать пять шиллингов. Вздохнув над чудовищностью суммы, я внес аванс и пошел домой добирать четыре шиллинга, которые предполагал выжать за две недели из шестнадцати шиллингов моего более чем скудного дохода. Полмесяца недоедания и прочих лишений – и я держу в руках две с лишним тысячи копий. На следующее утро, едва рассвело, на одной из лондонских окраин можно было наблюдать человека, перебегающего от дома к дому с полными руками и карманами листовок. Каждому открывшему человек этот сообщал, что его хотят издать, но вот беда, недостает двадцати пяти фунтов. Люди недоуменно таращили глаза, но почему-то не проявляли никакого интереса.

Счет домов пошел на четвертый десяток, и хоть бы одна удача. Узнав цену (кажется, единственное, что их интересовало) эти бедняки порой предлагали скромный обмен, но никто не спешил выложить три пенни за лист бумаги с непонятными стихами. Наконец мне (да, это был я) попался настоящий по местным меркам особняк. Дверь открыла горничная. Не теряя времени, я обрушил на нее свою нужду, и пока она недоуменно и молча переваривала услышанное, сверху раздался голос хозяйки: «Мэри, кто там?» «Какой-то человек продает газету», – дрожащим голосом ответила горничная. Молчание. «Дай ему пенни и скажи, чтобы уходил», – приказал голос сверху, и в следующую секунду помянутый медяк застучал по ступенькам и покатился в нашу сторону, будто зная волю хозяйки. Девушка нагнулась и подала мне монету, которую я взял с подчеркнутым безразличием, в то же время настойчиво протягивая листок для ее госпожи. Видимо, леди навострила слух и в общих чертах поняла суть моих просьб, так как на сей раз сверху грянуло резкое и красноречивое: «Мэри, не смей ничего брать!» Прощай, последняя соломинка, а я ведь уже начал воображать, как леди, человек, вероятно, состоятельный и образованный, проникается моим творчеством, щедрым жестом выкладывает двадцать пять фунтов за весь тираж и мы становимся друзьями до гробовой доски. Увы, как долго я заблуждался, думая, что богатые люди дежурят со спасательным кругом, высматривая гениев в нужде.

Получив эту жалкую подачку, я почувствовал себя таким оскорбленным и отверженным, что тотчас распихал листки по карманам и вернулся в город. Пенни в день… это значит, что двадцать пять фунтов я заработаю через… Да что я такое мелю?! Деньги улетели на ветер: заработав пенни, я потратил втрое больше на трамвай, не говоря о том, что в тот день позволил себе королевский по своим меркам завтрак.

Вернувшись домой, я начал целыми охапками бросать листки в огонь и неистовствовал, пока не сжег последний, дабы во всей вселенной не осталось ни единой памятки о моей глупости.

Примерно в это же время меня прибрал к рукам Флэнаган. Видя, с каким усердием и, надо полагать, глубокомысленным видом я работаю за письменным столом, сей джентльмен в своем воображении значительно дорисовал мне ума. Сам он был безграмотным, говорил и писал с ужасными ошибками. Познакомившись со мной, он разоткровенничался, и я узнал, что ему как законному наследнику принадлежат права на добрую половину ирландского графства Мейо, а роскоши его усадьбы позавидует сама королева. Откровенность за откровенность, я признался ему, что являюсь автором неизданного сборника поэзии и, чтобы мои стихи увидели свет, не хватает только денег. Узнав об этом и особенно услышав строки, в которых я клеймил помещиков и алчных тиранов, Флэнаган весьма расчувствовался и искренне пообещал взять на себя все расходы, конечно, при условии, что поместье в итоге достанется ему. Для этого я должен помочь ему грамотно изложить обоснования, которые он немедленно пошлет в надлежащие инстанции. Не теряя времени, я взялся за дело, и, надо признать, некоторые обоснования Флэнагана звучали так убедительно, что я искренне удивляюсь, как они не стоили мне свободы. Моими стараниями один великий государственный муж узнал, что ему следует уйти в отставку и уступить место мужу более порядочному; другой – что, хотя он родился в Ирландии и носит имя ирландца, он предатель, потому что в душе всегда был англичанином. Несмотря на подлинную мощь, которой дышали наши письма, половина графства Мейо, насколько мне известно, осталась в прежних руках; мои надежды рухнули, на Флэнагана и вовсе было больно смотреть. Тем не менее, видимо, ослепленный собственной литературной звездой, пускай еще не взошедшей, в то время я верил в него всецело. И до сих пор – несмотря на в итоге урезанный с половины графства до половины акра размер поместья и сильно потерявшую в окнах усадьбу – я до сих пор искренне считаю, что бедняга Флэнаган остался без домика в саду исключительно происками скупого лендлорда.

Было время Бурской войны, и Флэнаган – с окладистой черной бородой, в неизменной шляпе с заломленными полями – выглядел как настоящий презренный бур. Уличные мальчишки неизменно встречали нас градом камней, и даже солидный прохожий нет-нет да отпускал что-нибудь оскорбительное. Где бы мы ни появлялись, мы постоянно ощущали на себе косые взгляды. Смотрители музеев и картинных галерей косились на нашу не первой свежести одежду; стоило нам задержаться напротив дворца, наша нездешняя смуглость сразу притягивала взгляды всех часовых и полицейских. Как-то утром в Уайтхолле мы встретили полк солдат, вышагивающих строем перед важным господином в шелковом цилиндре. Здесь необходимо подчеркнуть, что Флэнаган, как подлинный смельчак, не умел говорить шепотом. Теперь же, при виде солдат, вышагивающих перед шелковым цилиндром, в нем проснулся еще и беспощадный острослов. «Гляди-ка! – вскричал он. – Вот-де славные мишени для буров!»

Несколько прохожих возмущенно присвистнуло, улица угрожающе загудела. На что Флэнаган, недолго думая, резанул: