Читать «Автобиография супербродяги» онлайн

«Кто не согласен, шаг вперед, или что, все трусы?» Желающих ответить провокатору не нашлось, по крайней мере, по собственному почину. Что касается меня, не разделяя позиции моего друга всецело, тем не менее, ибо сказанного не вернуть, я мысленно уже плыл вслед за ним на носилках в ближайшую больницу, ведь таково свойство любви, а он меня тоже, кажется, любил, поскольку в тех случаях, когда я не мог составить ему компанию, неизменно гулял один.

Глава XXII

«Ковчег»

Так прошли два года; писательская слава не спешила стучаться в мою роутонскую дверь, однако стоит признать, что лучшего места для учения было не найти; погружаясь в классику, я чувствовал, как день ото дня крепну умственно и культурно. О лучших жилищных условиях за такие деньги также мечтать не приходилось, и оставаться бы мне здесь до самой встречи со славой, не повстречай я одного горемыку. Чтобы выкроить пару шиллингов в неделю, в которых тот отчаянно нуждался, я в скромном жертвенном порыве решил переехать в ночлежку подешевле. Одна из таких, за два шиллинга в неделю, находилась в Саутварке и состояла в ведении Армии Спасения. Учитывая, что неделя в Роутоне обходилась мне в три шиллинга шесть пенсов, немедленная экономия в почти полтора шиллинга казалась очень даже весомой. Как водится, подумано – сделано: собрав нехитрую котомку, я с грустью покинул место, где был по-своему счастлив, и в тот же вечер поменял прописку с Чёрч-Ярд, один на улицу Саутварк.

Вспоминая следующие полгода, мне и хотелось бы сказать о ночлежном доме Армии Спасения хоть что-нибудь доброе, но сказать нечего. Понятно, жители ночлежки знали то, что было невдомек обывателю, а именно – что его милостыня никак не отражается на их быте. Понятно, пища была самой дешевой, но не всякую дешевую пищу невозможно есть. Я не знаю, что себе думал Совет графства Лондон, отвечающий за благотворительность, или, может быть, во время проверок лишние койки просто выносили; знаю только, что в мою бытность проходов между койками едва хватало на то, чтобы раздеться. Ряд из пятнадцати или двадцати кроватей легче было назвать сплошной койкой, чем отдельными спальными местами.

Куда ни повернись – чужое дыхание вперемешку с кашлем; от скученности мужских тел воняет невыносимо. Мне повезло спать с краю: нос в стену – и уже не чувствуешь дыхания соседа.

Наши офицеры с первого взгляда показались мне двоедушниками; кажется, со временем это осознало и их начальство, потому что оба – и капитан, и лейтенант в итоге были разжалованы. Тем не менее капитана любили, и я не раз видел, как он помогает какому-нибудь горемыке из собственного кармана.

Что до лейтенанта, тот кротко и истово говорил с небом (за всю жизнь не слышал таких жарких молитв) и ужасно некрасиво – с людьми, за исключением, естественно, своего начальника. Бесстыдство, с каким проявлялось это двуличие, доходило порой до смешного. Наш капитан имел привычку приходить к ужину или завтраку – семейный человек, он жил отдельно, – становиться спиной к стойке и наблюдать, как его многочисленные постояльцы едят за длинными столами. В одну из таких инспекций я поднял от тарелки взгляд и в маленьком дверном окошке с удивлением увидел тощее и бледное лицо… понятно: лейтенант изо всех сил пытается разглядеть, что делает его начальник. На цыпочках подкрадется к окошку, жадно заглянет и по-рачьи назад, в конторку. Он подглядывал так самозабвенно, что даже не замечал, что выставляет свое двуличие напоказ всем, кроме, как ни странно, капитана. Тот, кажется, один не знал об этой привычке своего подчиненного и, несмотря на десятки устремленных к окошку глаз, за всё мое время, к счастью лейтенанта, так ни разу и не повернулся.

По воскресеньям эта парочка проводила службы; лейтенант произносил короткую молитву, после чего капитан читал проповедь, к его чести, нередко интересную и неизменно убедительную. Самая слезоточивая воскресная проповедь, увенчанная самой горячей из слышанных мной в жизни молитв, принадлежала именно нашему капитану. А дело было вот как: в «Ковчеге» (так называлась ночлежка) жил полубезумный цветочник по прозвищу Гораций. Каждый вечер постояльцы наблюдали одну и ту же картину: пьяный Гораций возвращается домой в венках нераспроданных цветов. Однажды он не вернулся, и в тот же день c Лондонского моста, где, все знали, торговал Гораций, спрыгнул человек. В воскресенье капитан произнес поминальную речь, поразившую нас глубочайшей осведомленностью о жизни покойного: помимо прочего, оказалось, что Гораций родом из хорошей семьи и получил достойное образование. Расчувствовавшись, капитан не сдерживал слез, лейтенант же горячо и одобрительно вторил ему обилием вздохов и сдавленных рыданий. В конце все горячо помолились за упокой души утопшего Горация. И вот, дней через шесть после описанной службы, на пороге «Ковчега», глупо хихикая и что-то лепеча, появляется обвешанный венками и букетами тип – не кто иной, как отпетый Гораций. Из конторки выходит капитан, за ним – лейтенант. Не скрывая раздражения, капитан упирается в вошедшего мрачным взглядом, лейтенант же первым делом смотрит на начальника и, лишь переняв выражение его лица, медленно оборачивается к утопленнику. Не сказав ни слова, капитан медленно разворачивается кругом, качает головой и молча шествует в конторку, шаг в шаг сопровождаемый своим подчиненным. С тех пор Горация для капитана не существовало, дружеские пикировки и подшучивания между ними как отрезало. Какая муха укусила капитана соединить воедино утонувшего самоубийцу и нашего цветочника Горация, непонятно, ибо последний имел обыкновение загадочно исчезать по нескольку раз в году, и, конечно же, как настоящего утопленника, его стоило подождать семь дней – а на больший срок этого простого чудака и не хватило бы.

Порядки в ночлежном доме царили самые строгие: на время уборки, то есть с десяти утра до часа дня, все жильцы, включая больных, беспощадно выгонялись на улицу – неважно, шел дождь, снег или град. При этом постояльцы имели очень смутные представления о личной гигиене. Почему-то светские заведения подобного типа умудряются поддерживать чистоту (замечу, настоящую) без причинения своим жильцам головной боли и неудобств. Такое высокомерие со стороны Армии Спасения можно было бы оправдать, получай мы хоть крохи благотворительности. Но, видимо, всё их милосердие уходило на приюты для бездомных и нищих, в то время как бедные, но честные труженики – газетчики, пирожочники, торговцы игрушками, зарабатывающие от восьми до двадцати пенсов в день, – получали только то, за что платили.

Где-то на исходе четвертого месяца в «Ковчеге» я вернулся к мысли пробиться в печать. План, теперь рассчитанный на полгода, казался очень даже выполнимым. Стану коробейником: наполню лоток шнурками, булавками, иголками, пуговицами и пойду от дома к дому по всей