Читать «Автобиография супербродяги» онлайн

После чаю, в одиночестве бродя по улицам этого сказочного городка, я вдруг заметил, как во мне с неведомой силой всколыхнулось уснувшее было честолюбие. Стало невыносимо думать, что цель всё так же далека – а как иначе, если в кармане фактически ни гроша. За два кочевых месяца не было ни единого дня, когда я мог бы сосредоточить мысли хоть на какой-то достойной теме: всё время уходило на заботу о ночлеге и самом скромном пропитании. Конечно, потихоньку набегал процент от наследства, и теперь на моем счету лежало нетронутыми около трех фунтов, но с такими темпами цели не достигнуть никак… Начался ноябрь, и я с внезапным ужасом увидел передо собой перспективу долгой зимы, а воображение услужливо дорисовало картины: я умираю от голода в глухой деревеньке, затерянной среди снегов; меня сечет жестоким градом на вересковой пустоши, и ни дерева, ни валуна, чтобы укрыться. А рядом другая картина, мой идеал: я в маленькой комнате, в камине уютно потрескивает огонь, с полок глядят книги – и от чудовищного контраста у меня закружилась голова.

Наутро, не дожидаясь моего честного побирушку, я спешно собрался и вышел в дорогу. И уже третьего дня меня видели в окрестностях Лондона: виток за витком я обходил его могучее сердце, не смея подойти к нему более чем на десять миль, но и не решаясь отдалиться более чем на двадцать.

Работные дома я обходил стороной: улыбалась ли, хмурилась ли фортуна – я предпочитал провести ночь на ногах, только бы не ночевать в подобном месте. Раз в сутки – иногда утром, порой днем, но чаще вечером – на меня накатывало отчаяние – тогда я лихо взбегал на террасы и стучался в двери, останавливал людей прямо посреди дороги, вырастал перед ними в саду, преграждал путь из конюшен, приставал в лавках – и всюду тыкал в нос пучком из дюжины шнурков. Не знаю, какая проклятая обреченность принуждала меня действовать против воли: должно быть, такая же двигала Вечным жидом. Но вот безумный приступ затухал, и отчаяние откатывало, как правило, оставляя меня с шиллингом с небольшим и радостным сознанием, что прохожие избавлены от докуки, ведь я успокаивался, отодвинув от себя еще на одну ночь призрак работного дома.

Как-то утром, в первых числах декабря, меня посетила мысль сходить к своим на Рождество. Сказать честно, мысль была не самая лучшая: хотя мои и догадывались, что в Лондоне я не закрепился, я писал им бодрые письма, и они знать не знали о нынешнем моем жалком положении. Как обычно, подхваченный порывом, я летел с какой-то удивительной скоростью и менее чем за неделю добрался до Уэльса. Когда же бо́льшая часть пути осталась позади, я начал сожалеть о своем порыве и, вместо того чтобы одолеть последние тридцать миль до родного городка, зачем-то углубился в валлийские горы и петлял несколько дней, пока не пришел в Суонси. Но уже вскоре побрел дальше и дальше, кружа без цели, пока за день до сочельника не оказался в ночлежке в двадцати семи милях от родного очага; а наутро, проснувшись чуть свет, решительно зашагал домой. Несмотря на деревяшку вместо ноги, я шел по ухабистым горным дорогам со скоростью трех миль в час и сразу после заката был дома, за девять часов пути не передохнув ни разу.

Три месяца скитаний позади, что ж, можно позволить себе немного отдохнуть, если, конечно, получится. Иначе зачем был весь этот долгий путь, все эти мытарства? Тем более через пару недель я получу несколько собравшихся фунтов и вернусь в Лондон – привычно прозябать в дешевой ночлежке, тщетно скребясь пером в двери славы. Надежды оправдались: через три недели покоя я ощущал небывалый прилив сил, так что с трудом верилось, что этот крепыш в зеркале и вчерашний доходяга – одно лицо. Что меня действительно угнетало и не давало покоя, так это не то, что за четыре месяца я не написал ни строки, а то, что я не по своей воле совершенно забросил чтение и таким образом всё больше терял надежду написать в будущем хоть что-нибудь свое. Бедный трудяга – тот хотя бы может выкроить часок-другой после работы, попросить книгу у друга или взять в библиотеке, куда он записан по праву местного жителя, но что прикажете делать скитальцу?

Чувствуя себя совсем окрепшим, я получил собравшийся процент и вернулся в Лондон.

Глава XXV

«Ферма»

И вот я снова в Лондоне и, странное дело, с радостным предвкушением спешу по старым адресам, откуда, бывало, не раз уходил с отвращением. Но как бы меня ни раздражали красные лица и сизые носы – это были знакомые лица; как бы ни угнетал матерный язык – это были знакомые голоса, так что моя радость понятна. И читатель пусть не удивляется, застав меня в тот же вечер в теплом чреве «Ковчега», словно и не было затянувшейся прогулки. Мой знакомый Канадец исчез; куда он делся, никто не знал. Но были другие, которые узнавали меня и спрашивали, как дела. Особое участие выказал продавец игрушек. Видя, что он думает, будто я вернулся из тюрьмы, я вкратце поведал ему о своих приключениях и в конце спросил, не знает ли он, куда подевался Канадец. Нет, этого он не знал, зато, пока меня не было, приходил другой мой знакомый, Кронье, рыбный грузчик, спрашивал, где я; сказал, что теперь живет на «Ферме», он-то наверняка будет рад меня видеть. Так как застревать в «Ковчеге», естественно, не входило в мои планы, я назавтра же перебрался на «Ферму», где и обнаружил Кронье.

В отличие от многих подобных заведений, «Ферма» не принимает всех подряд, что, несомненно, говорит в ее пользу; я, однако, дотошной проверки избежал – за меня замолвил словечко Кронье. Так кто же он, мой приятель по кличке Кронье? Часть жизни он провел в Австралии, откуда привез целый ворох захватывающих историй. Маленького роста, но крутого нрава, чертами он был хрестоматийный еврей, но с бледной, почти прозрачной кожей, медно-рыжими волосами и заливистым смехом. Удивительно чистоплотный, готовый отдать последнее тому, кто бедней, он был всеобщим любимцем. Правда, многие считали его лжецом, но никто не решался вступать с ним в спор, так как переговорить его было невозможно. По его словам, в молодости он обладал выдающимся голосом, который посадил, работая аукционистом. На всей Маррамбиджи не было лучшего гребца; а однажды сам чемпион Уогга-Уогга по бильярду вызвал его на поединок и был публично посрамлен. Когда кто-нибудь находил в тарелке волос, Кронье предупреждал об опасности проглатывания оного, неизменно вспоминая, как