Читать «Автобиография супербродяги» онлайн

его австралийский приятель Скорняк – между прочим, великий фехтовальщик, гроза европейских чемпионов – проглотил волос, а тот пустил в желудке корни и вырос до такой длины, что отправил бедного Скорняка в могилу прежде, чем подоспели хирурги. Еще пример: услышав в чьем-то разговоре имена двух знаменитых певцов, тенора и баса, Кронье решил блеснуть и сообщил, что это беспримерный случай, и тот, который тенор, вообще-то начинал как бас, а тот, что бас – как тенор, и только под воздействием славы их голоса поменяли звучание.

Вот уж где действительно был полон дом чудаков! Среди них встречались и такие, кто жил здесь пятнадцать, а то и двадцать лет. Взять того же Джорджа Косаря, хотя что с него взять, если, появившись здесь впервые, он сказал, что вообще-то вернулся с покоса, и с тех пор каждый день уходил куда-то «косить» на своих двоих.

Или взять Армейца Джимми, невероятно чувствительного и потому просто созданного для Армии Спасения, в которую он, конечно же, вступил и обрел красный свитер. В итоге, вероятно, под влиянием будоражащей музыки и многих «Всегда готов славить Господа!», чувствительность бедного паренька выросла настолько, что он бесконечно заливался смехом, исступленно восклицал и на каждом слове бухался на колени, так, что даже собственная паства неприкрыто улыбалась и ерничала, а потому его не только не повысили из рядовых, но и вовсе отстранили от служения.

А он и годы спустя, уже в мою бытность, не догадывался за что. Когда я появился на «Ферме», он уже был окончательно не в себе – смеялся, пел, кружил по кухне, так что я мог легко представить, какую шутку с его хрупкими нервами сыграли марши под кроваво-красными полотнами. Даже без них его поведение было непредсказуемым и привлекало всеобщее внимание, а каково же было с ними?

Вскоре я уже знал всех поименно, точнее по кличкам, которые большинство из них предпочитало своим именам. Утро на кухне начиналось с того, что Рыбий Жир и его друг Джон – брюзгливый, желчный малый с запущенной чахоткой – во все орудия принимались бомбить палату лордов. Слушая увлекательную канонаду – раскаты чудовищной ругани и язвительных, метких упреков, я каждый раз удивлялся, как это благородное здание до сих пор стоит. И, что еще интересно, каждый по отдельности, бывало, и слово за день не проронит, и если кто-то просыпался раньше, то молча мерил кухню шагами или так же молча стоял спиной к огню, дожидаясь друга. Появлялся опоздавший и, видя, что товарищ готовит себе завтрак, молча присоединялся, потом они молча брали тарелки и чашки и также молча садились друг напротив друга. Молча пробовали чай, клали, если надо, ложечку сахара. И лишь тогда, как гром среди ясного неба, раздавалось что-то наподобие: «Лежебоки проклятые, врали, передушил бы этих шлордов!», а в ответ молниеносно: «Чума на их палатку!» И уже безостановочно – раскаты самых чудовищных ругательств и неустрашимых, леденящих душу замыслов, что порадовали бы самого Гая Фокса.

Или взять того же Брауна, пребывающего в вечной оторопи. «В толк не возьму, чему верить…» – говорил он обо всём происходящем и чему точно не верил, так это газетам. В мирянах он видел одну из религиозных сект, а все секты считал одной большой сектой. Приходского священника от викария он отличал по степени красноты носа и размерам живота. Добродушный простак, он утверждал, что все мы рождены женщинами и уж, конечно, если родились, в итоге всё равно умрем; и что это ужасно обидно и нестерпимо больно – видеть, как падает тот, кто так высоко летал; и что всем нам надо признать чудовищную несправедливость, хотя в это трудно поверить, что человека часто губят его же привязанности, чему он, Браун, сам не раз был свидетелем.

Или взять Лошадника Фреда: вон он, с неразлучным Скотти-Красным-Клювом, близоруко склонился над ежедневной газетой. Вернее, склонился Скотти, ведь очки – одни на двоих – теперь на нем. Внезапно Красноклювый натыкается на имя лошади. «Верняк! – ликующе вопит он. – Говорю тебе, верный победитель!» «Покажь!» – кричит партнер по ставкам, срывает с партнера очки и водружает на нос себе.

«И вот как я тебе покажу? – ворчит ослепший партнер. – Ты же забрал лупы!» Но вот, согласовав действия, партнеры наконец приходят к пониманию, и Фред бежит к своему приятелю Янки занять под «верняк» шесть пенсов.

А тот без лишних церемоний посылает приятеля к черту. Весь вечер Лошадник дуется, а наутро его лошадь, экая досада, берет и побеждает. Десять полновесных шиллингов пролетают мимо. А вскоре побеждает еще одна лошадь, которой Фред предсказал успех, но по причине безденежья опять не смог поставить. А ведь поставь он предыдущий куш – те самые десять шиллингов, вышло бы уже полновесных пять фунтов. «Купался бы в золоте, если бы не этот!» – тычет Фред пальцем в своего приятеля Янки.

Или взять старого недотепу Билла по кличке Шотландец, который продавал липучки от мух и бесконечно жаловался на то, что мухи нынче совсем перевелись, словно в этом были виноваты обитатели кухни. «Ну разве это лето…

Недоразумение какое-то, а не лето, – кручинился Билл. – Мухи днем с огнем не сыщешь… То ли дело раньше…»

Или присмотреться ко Хмельку – чистильщику обуви, который делил нашу улицу с конкурентом. Впрочем, присматриваться необязательно: неряха, каких свет (и в частности «Ферма») не видывали, Хмелек при этом умудрялся прилично зарабатывать и часто возвращался домой пьяным, да к тому же на извозчике, чем вызывал у нашей бедноты несмолкающие пересуды. Конкурент появлялся на рабочем месте реже, благо мог себе позволить: его мать владела мясной лавкой; кошатиной торгует – неизменно уточнял Хмелек. Всякий раз, проходя мимо ваксовых недругов (их стенды располагались друг напротив друга), я удивлялся, как тысячи людей, ежедневно совершая то же самое, не обгорают и даже не обжигаются под их взаимными испепеляющими взглядами.

Уже при мне на «Ферме» появился Ирландец Тим – тщедушный человечек, в прошлом работник типографии, калека, изувеченный колесами новой машины. Однако язык его, острый, как бритва, уцелел. Единственный способ избежать осмеяния перед кухонной братией: говорить, глядя ему прямо в глаза и предварительно взвесив каждое слово.

Он всегда садился за один и тот же стол и на одно и то же место, если тот не успевали занять, и этот стол прозвали Парламентом, ведь самые жаркие дебаты велись именно здесь, и голос Тима был решающим. И хотя он редко о ком отзывался хорошо, скажу, к его чести, что он никогда не упускал случая погладить нашу кошку. Тим питал некоторую привязанность и к простаку Бобу, импульсивному и эксцентричному, которому он мог