Читать «Автобиография супербродяги» онлайн

в разговорах со мной тыкать пальцем в своих должников, называя их грязными отбросами и неблагодарными бездельниками, причем не утруждаясь понизить голос, так что я заливался краской и думал, как бы заступиться, дабы не упасть в их глазах. Помимо всего прочего, я был без пяти пинт трезвенником, а тряпки краснее не придумаешь. Тем не менее, несмотря на множество причин, я не думаю, что нажил себе хотя бы одного врага – более того, все, с кем я делил на «Ферме» кров, были со мной предельно вежливы и добры.

Глава XXVI

Нищета под дождем

Тому, кто весь свой скарб вынужден нести на себе, нет беды хуже, чем дождь. Пока на небе солнце, можно ни о чем не думать, но промокнуть после заката – удовольствие так себе. В отличие от своего более удачливого собрата бродяга не опасается заболеть, но как же неприятно трястись и не иметь возможности согреться. Это неуютное чувство лишь обостряется на голодный желудок. К слову, именно сытость – вернейший защитник против холода, сытому ни дождь, ни ветер – всё нипочем. И потому бездомный то и дело поглядывает вдаль: так моряк высматривает черный подбой у облака, так астроном вглядывается в ночь в поисках новой кометы. Завидя знак надвигающегося потопа, он спешит в ближайшую публичную библиотеку – единственное доступное укрытие – и сидит там час, другой, третий, бездумно уставясь на одну и ту же страницу, не намереваясь прочесть ни слова. Если же все места заняты, он становится перед газетным стендом и – фокус из рода почти невозможных – крепко засыпает на ногах, да так непринужденно, что сотрудники не обращают внимания, а уважаемые посетители смиренно ждут своей очереди прочесть газету. Конечно, прежде чем достичь совершенства, он множество раз терпел неудачу: срывался в сопение, ронял голову на грудь, пошатывался и кренился к стенду, но долгие тренировки не прошли даром, и вот он стоит с видом глубочайшей увлеченности, крепко уснув. Он достиг в этом искусстве такого совершенства, что однажды застыл мраморной статуей перед дорогой стеклянной витриной: сон настиг его в то мгновение, когда он любовался изделиями кондитера. А спать нельзя; всё можно бездомному: отдыхать на деревянной скамье, сидеть на каменном парапете, есть на публике, ходить в тряпье – а спать нельзя. Сон – привилегия тех, кто работает, а также бездельников в законе. И полицейский не сомкнет глаз, пока не убедится, что на его участке не прикорнул какой-нибудь бродяга. Ведь как может добропорядочный гражданин спокойно спать в своей постели, зная, что у его дверей ночует бездомный? Если необходимость – двигатель прогресса, сон несомненно необходим человеческому существу, иначе бродяги, путем многих долгих опытов, первыми доказали бы обратное. Вот и всё, что надо знать о самых убогих.

Но есть и те, кто кривится, услышав в свой адрес слово «бездомные» – те, у кого есть кров и постель. Речь о койке в общественном ночлежном доме, за вычетом которой их заработка хватает ровно на насущный хлеб, а большего они и не требуют. Эти несколько пенсов они добывают, как правило, под открытым небом, и крошечный заработок не позволяет им запастись на дождливый день. Поэтому, когда такой нищий горемыка просыпается и видит за окном дождь, на его лице возникает некоторая озабоченность: во-первых, он должен придумать способ, как не промочить товар, но даже если он такой способ придумает, какому случайному прохожему в непогоду взбредет в голову останавливаться ради праздной покупки? Дождь быстро приведет в негодность бумажные игрушки, записные книжицы, шнурки, запонки для воротника. А значит, пока дождь идет, работа стоит. И лишь товар газетчика пользуется спросом при любой погоде, главное его укрыть, и свое газетчик заработает, пусть ценой простуды. Хорошо, если рядом какой-нибудь навес; плохо, если газетчик торгует на выходе из джентльменского клуба или отеля: до спасительного крыльца рукой подать, но загнать скромного малого в эту святую святых не способен и сам дьявол.

Свои поправки дождливый день вносит и в промысел честного побирушки – того, который не делает вид, будто продает шнурки, но просит на еду и ночлег, что называется, в лоб. Дождавшись просвета между ливнями, он мчится на ближайшие к ночлежке улицы – напомню, как правило, наиболее бедные и общипанные, тогда так самыми богатыми пастбищами являются предместья, а еще лучшими – пригороды. И если честному побирушке ненастье – сплошной убыток, то дальним домовладельцам – истинное благословение, день субботний для их молоточков и звонков.

Свои отношения с дождем и у рабочих рынка, чей трудовой день приходится на несколько первых утренних часов, когда большинство людей еще спит. Обычно они возвращаются в ночлежку в восемь-девять утра и до конца дня могут отдыхать. Но так как в мокром не очень и отдохнешь, а сменной одежды у многих из них нет, нередко увидишь картину: двое стоят у огня – один подрумянивает хлеб, другой сушит носки, и кажется, ломоть и носок вот-вот обнимут друг друга, как братья.

Именно в дождливые дни замечаешь скромные жесты доброты, немыслимые в иной среде: бедный помогает нищему. Вот с рынка возвращается грузчик с восемнадцатью пенсами в кармане: четыре он отдаст за койку, купит еды, а затем оплатит койку своего товарища, еще одного пригласит разделить с ним обед и в конце концов отдаст последний медяк третьему. Кому везло вчера, сегодня раздает направо и налево, пока не раздаст всё без остатка. В итоге к обеду утренняя хмурость и озабоченность на лицах в основном проясняется, и люди буднично суетятся у плиты, зная, что по крайней мере на эту ночь у них есть крыша над головой. Оставив тревоги позади, они беспечно посвистывают, мурлычут песенки и подтрунивают друг над другом.

Именно в дождливые дни, узники собственного безденежья, вместо традиционного похода в пивную они остаются дома: стирают, штопают, чинят обувь и вольны хоть до позднего вечера тушить овощи. Поэтому затяжной дождь в ночлежке пахнет ирландским рагу и наваристым бульоном.

В один из таких дней, когда на кухне было не протолкнуться, я потерпел памятное фиаско с блином. Понимая, что такой кулинарное дерзание непременно вызовет всеобщий интерес, я зашился в темном уголке и без лишнего шума втихаря замешал тесто, в точности следуя недавно подсмотренному здесь же примеру. С тех пор у меня хранился запас муки, а вот запаса мужества до сего дня недоставало. Замешав полмиски теста, я оценил обстановку: трое или четверо готовят у плиты, остальные праздно расхаживают по кухне. Теста было как раз на один блин – огромный, толстенный блинище. Оставалось незаметно вылить его