Читать «Автобиография супербродяги» онлайн

Но бывало и так, что, когда я решительно стряхивал оцепенение и в мыслях брался за перо, приходилось притвориться спящим, дабы эти добрые, наивные души не лезли со своими вопросами. И зачастую, сорвавшись с этой тонкой грани, действительно засыпал, а проснувшись, корил себя за упущенное время: я не только тратил на сон драгоценные дневные часы, но и спал гораздо дольше, чем требовал организм. Печка обладала странной притягательной силой. Утром мы не успевали выйти из заколдованного круга ее тепла, как уже мечтали в него вернуться. Даже библиотека со всем богатством журналов и книг могла развлечь меня не более чем на час. На ближайшем к печке углу стола располагалось место, которое наши прозвали «стулом мертвеца». Сесть на этот стул, всего в двух ярдах от гудящего огня, который день и ночь щедро подкармливали углем, означало почти мгновенно уснуть. Того, кто просиживал на нем всю зиму, весной выносили из ночлежки вперед ногами. При мне так случилось с печатником. Парню не повезло работать всего три дня в неделю. Обеспечив себе койку, хлеб и прочие нужды, оставшиеся четыре дня он просиживал на «стуле мертвеца»: иногда ел, иногда читал, но чаще спал, пока однажды, ближе к весне, не заснул насовсем. Некоторые наши утверждали, что отличат больного печной лихорадкой, как они это называли, даже в пестрой уличной толпе.

Недели собирались в месяцы, а о книжке не было ни слуху ни духу. Наконец даже мне стало ясно, что управляющий потерпел неудачу. Чем искренней я верил в него раньше, тем верней старался избегать его сейчас. Мы оба загнали себя в дурацкое положение, и не хотелось даже своим видом еще раз напоминать об этом человеку, который был мне симпатичен. В его присутствии я чувствовал себя ужасно неловко, как, уверен, и он в моем.

Но вот пришла весна. Прощай, коксовая печка, привет, солнечные лучи, чистый источник тепла. День ото дня я всё дольше гулял на свежем воздухе, пока однажды не осознал, что не хочу возвращаться в ночлежку.

Бушующая радость, с которой оживала природа, постепенно передалась и мне. И вот в одно такое солнечное утро я подошел к зеркалу (второму после кровати предмету обстановки моей спаленки) поправить шарф. Стал рассматривать себя и так, и этак, и вдруг на виске – промельк: седой волос! Я не поверил глазам: откуда, в мои-то годы; повернул зеркало к свету, надеясь, что меня подвело зрение, но волос никуда не исчез – белел, как зима. Ну вот, с горечью подумал я, вот что бывает, если сидеть сложа руки и ждать исполнения чужих обещаний; или ты всерьез рассчитываешь чего-то добиться, оставаясь лежачим камнем? Преследуемый мыслью о седом волосе, я вышел из ночлежки, отчаянно размышляя, как мне быть. И тем же утром явилась идея – такая простая, такая разумная, так легко осуществимая, что я уже недоумевал, почему она пришла только сейчас? Что мешает мне, пусть даже под завышенный процент, одолжить сорок или пятьдесят фунтов, учитывая, что на мой счет каждую неделю поступает восемь шиллингов? А ведь правда, ничто не мешает! На душе снова стало легко и радостно. Выплаты я получал, когда набегало два фунта, то есть каждые пять недель. До сих пор два шиллинга в неделю я отправлял родным и на оставшиеся шесть вел скромное существование. Поскольку пятая неделя как раз подходила к концу, я, не откладывая, стал готовиться к поездке домой. Преследуемый образом седого старика, в которого я непременно превращусь через год-два такого жалкого существования, я твердо решил, как только получу деньги, взяться за исполнение своей идеи. Деньги, как и полагалось, пришли в субботу вечером, когда всё было готово. В тот же вечер я спешил на Паддингтонский вокзал, на выходе сообщив Ирландцу, что на неделю еду домой и по возвращении хотел бы снова заселиться в свою комнату, а если задержусь – пусть не беспокоится, я всё возмещу. И вот, всецело захваченный этой идеей, я вернулся домой.

В понедельник утром я ворвался в контору бабушкиного поверенного и, сообщив, что хочу открыть дело, спросил, возможно ли мне занять что-то около сорока или пятидесяти фунтов. Он сказал, что помех не видит, но настойчиво предостерег меня от этого шага; «…как бы то ни было, – резюмировал он, – для начала вам нужно встретиться с вашим поверенным и попросить нужную вам сумму у него, если же он не найдет возможности ее изыскать – сообщите мне». Через полчаса я был у поверенного. Сей господин, не располагая нужной суммой, предложил мне долгосрочный план, который при строгом соблюдении всех пунктов мог бы оказаться более благоприятным для меня.

«Сейчас июнь, – сказал поверенный. – До нового года более шести месяцев, и, если не трогать ваш доход, к январю у вас на счету соберется десять фунтов; я же со своей стороны обещаю к тому времени предоставить вам двадцать фунтов в долг, и без всякого процента. Десять плюс двадцать – в вашем распоряжении будет тридцать фунтов!»

Тридцать фунтов – так это даже больше, чем нужно: за три недели до отъезда из Лондона я еще раз связался с типографией и издательством и уточнил цену: девятнадцать фунтов за двести пятьдесят копий. Только на что жить целых полгода? Решив, что справлюсь с любыми лишениями и жертвами, я принял предложение поверенного и попросил у него фунт аванса, думая сейчас же ехать в Лондон, но мои уговорили меня погостить у них еще. В итоге в свою старую комнатушку на «Ферме», за которую я уплатил авансом, я вернулся только через три недели. Уже на четвертый день по возвращении я остался без гроша в кармане, и впереди замаячили новые полгода скитаний, так как иных перспектив я не видел.

Как же я сглупил! Какой смысл был тратиться на билет в Лондон, вместо того чтобы отправиться в странствие прямо из дома? Какой смысл вносить трехнедельную плату за комнату, чтобы вернуться в нее на пару дней? И всё же некоторый смысл был: втайне я лелеял надежду, что Ирландец встретит меня хорошей новостью. Мало ли что изменилось за шесть месяцев?

Я сказал управляющему, что ухожу в путешествие, может, на месяц, может, на два. Зачем, говорить не стал: хватит, буду действовать своими силами.

– Возвращайся, будем рады, – сказал Ирландец. – На «Ферме» для тебя всегда найдется местечко!

Прикрыв бодрой миной нашу общую неловкость, я пожал ему руку, сознавая, что вернусь на «Ферму» только в том случае, если во всей вселенной не останется других ночлежных домов. Когда в кармане два шиллинга с мелочью, невольно понимаешь,