Читать «Автобиография супербродяги» онлайн

на сковородку – но как? Укрыв миску тарелкой, я поставил сковородку на плиту, бросил кусок масла и стал ждать удобного случая, между делом запасшись большой плоской тарелкой, которая понадобится для развития успеха. И случай представился: два шефа сцепились на тему, в какую воду правильно бросать капусту: в холодную или в кипящую? Вскоре вся кухня горячо спорила, я же под шумок тихонько вылил тесто на сковородку и одним стремительным движением накрыл будущий блин приготовленной тарелкой. Пока всё шло по плану: оставалось только незаметно перевернуть блин, а дальше я отнесу накрытую сковородку в темный угол и в одно лицо приговорю ее содержимое, и, если даже кто-нибудь заметит, как я ем, то не поймет что. Прошло пять минут, очевидно, нижняя часть блина уже пропеклась. Спор тем временем только разгорался: стороны твердо стояли на своем, и каждый участник ссылался на кулинарный опыт матери или сестры, а один с чувством превосходства вспоминал науку французского повара на австралийских приисках. Самое время. Еще раз оценив обстановку, я снял горячую тарелку только что постиранным носком, одним ловким движением руки подбросил блин в воздух, изящно словил сковородкой и быстро накрыл тарелкой – всё действо заняло, наверное, не более десяти секунд. Теперь можно выдохнуть, самое трудное позади. Вернувшись в свой обеденный закуток, я сел и засек пять минут.

Оставалось, наверное, минуты две, когда на всю кухню прогремело: «Эй, чей тут блин горит?» Как же я его ненавидел, это он вечно кричал: «Эй, чье рагу выкипает?» или «Эй, у кого чай упрел?». Вечно совал нос не в свои дела. Вместо ответа, чтобы не возбудить всеобщего внимания, я как можно незаметней припустил к плите. Увы, человеку не хватило мозгов понять, что я спешу на помощь к блину и, стало быть, и есть его хозяин, и он еще громче и, как мне показалось, наигранно закричал: «Чей блин, спрашиваю?» Этот второй вопрос был равносилен скрежету железа по стеклу, но представьте мою досаду, когда вся кухня, не услышав ответа и не замечая законного претендента на блин, загудела, словно раздраженный улей: «Чей блин горит? Чей блин?» Мое терпение лопнуло: «Ну мой блин, мой, и что из этого? Кричать-то зачем? Приготовил человек первый в жизни блин, но елки-палки, знал бы, что поднимется такой сыр-бор, в жизни бы не начинал!» Я еще держал ответ, когда новый, леденящий душу голос, негодующе повторил: «Чей блин горит?» Женский голос, голос хозяйки, и в тот же миг я с ужасом понял, что впереди маячит нечто гораздо серьезней, чем спаленный блин, а именно – спаленная сковородка. И если с помощью бл ну можно было помедлить, сковородку ну но было спасать не мешкая. Извинившись перед хозяйкой, я метнул в обладателя длинного носа такой красноречивый взгляд, что навсегда отбил желание совать нос в мои дела. Так мы и жили не тужили, а досада – она со временем проходит, оставляя улыбку.

Глава XXVII

Обманутые надежды

Управлял «Фермой» человек по кличке Ирландец вместе с женой. Его большое сердце неизменно вредило его благосостоянию, так как он часто давал взаймы не могущим заплатить за ночлег, а те, стыдно сказать, возвращали далеко не всегда. Его супруга, наоборот, была прижимистой, но отнюдь не черствой, и, если человек, на ее взгляд, заслуживал, могла помочь и дать материнский совет.

Мне же советы были не нужны, по крайней мере, на пути за писательской звездой: в этом я доверял одному Кронье – надежному другу, который всегда готов был выслушать и, если надо, поддержать.

Год на «Ферме» подходил к концу, когда мне внезапно пришла мысль отправить кое-что из написанного одному литератору, чтобы узнать его мнение. Через пару дней пришел ответ: литератор учтиво сообщал, что ему не хочется выносить поверхностного суждения, а так как на глубокое у него нет времени, он возвращает рукопись нераспечатанной. Я сильно огорчился, хотя и не обиделся: конечно, где ему с таким высоким положением взять свободное время, тем более его наверняка осаждают письмами подобного рода. Но, как известно, беда беду родит: не выдержав тягот небрежной почтовой доставки, рукопись вернулась на «Ферму» в ужасно потрепанном виде. Получая из рук Ирландца измочаленную и компрометирующе просвечивающую бандероль, я понял, что кот выбрался из мешка и тайна, столь ревностно оберегаемая мной, теперь известна постороннему, но не стал объясняться, полагая, что Ирландец сам затронет тему, что он и сделал на следующее утро. На вопрос, не рукопись ли была в той бандероли, я немедленно открылся и рассказал ему все. В итоге он убедил меня отправить рукопись издателю, и, если тот сочтет мое творчество достойным публикации, он, управляющий, дает мне слово, что среди немалого числа богатых благотворителей, поддерживающих «Ферму», найдется хотя бы один, который согласится мне помочь. А я стоял и думал: что же я не обратился к нему сам, ведь столько раз видел, как наши благотворители приходят и уходят, возможно, ища достойного их вложений человека?!

Теперь, ясно различая путеводную звезду, я с тройным усердием принялся за работу, и уже через месяц издатель читал мою рукопись. В ответе, который пришел пару дней спустя, сей джентльмен писал, что мои вещи не лишены художественной силы и достойны публикации, что обойдется в тридцать фунтов. Узнав имя издателя, не последнее в книжном мире, управляющий искренне поздравил меня с предложением от именитой и солидной конторы. Решив, что моя часть дела сделана, причем на удивление легко, я со спокойной душой отдал в руки управляющему переписку вместе с несколькими бесплатными экземплярами поэтических сборников, которые издатель вложил в посылку для ознакомления, и, всецело положившись на добрую волю и связи моего Ирландца, расселся поудобней в замке из облаков и стал поплевывать на землю. Но, оказалось, свои связи и возможности направить руку дающего на простого жителя ночлежки управляющий переоценил, а одной доброй воли, в наличии которой я не сомневаюсь до сих пор, оказалось мало.

Недели шли, а ободряющих вестей не было. Все словно забыли обо мне, и я всё больше попадал в плен коксовой печки. Около девяти утра я выходил из ночлежки, но уже в полдень, а то и раньше, возвращался и десять-одиннадцать часов подряд сидел, тупо уставившись в огонь, пока не уходил к себе. О, постыдное и жалкое время: воздух кухни, отравленный дыханием полусотни с лишним мужчин и коксовым чадом, так что воли оставалось лишь на то, чтобы из последних сил преодолеть сонную одурь. Котенок устал, он лежал в парном полузабытьи, вытянув лапки, забыв былую резвость и совсем не боясь, что на него наступят.