Читать «Автобиография супербродяги» онлайн

что в ближайшее время моими устами о помощи будет просить человек в беде, а не начинающий автор.

В тот день я и близко не представлял, сколько всего мне придется пережить. Немало утешало то, что в запасе оставалась вторая половина лета и начало осени, и, стало быть, я смогу три месяца совершенно бесплатно ночевать под открытым небом, и если замерзну, то не до смерти. Но какие бы испытания ни ждали впереди, я твердо решил, пусть даже вместе с собственным здоровьем, пожертвовать эти шесть месяцев ради возможного будущего – то есть ради книги.

Глава XXVIII

И снова в путь

Настал странный период моей жизни, для которого нет точного обозначения, поскольку я ухитрялся как-то существовать, не имея при этом решимости ни попрошайничать, ни лотошничать. Порой отчаянно тянуло украсть, но всякий раз желание не совпадало с возможностью, и я проходил мимо. И чем больше я уставал, чем скуднее питался, короче говоря, чем сильнее затмевалось мое сознание, тем ярче сияли на его фоне мечты – так звезды разгораются на темном небе.

Чтобы в мои мечты не вторгался чужой голос, я брел в одиночку и на предложение пойти вместе неизменно отвечал отказом. Некоторые принимали меня за безумца, потому что я ровным счетом ничего не мог поведать им о городке или деревне, где был в тот же день.

Меня спрашивали о местном работном доме: условия, удобства – а что я мог ответить, если прошел мимо? Меня просили посоветовать ночлежку, а что я мог посоветовать, если моей ночлежкой был стог сена? Меня спрашивали, где я был сегодня утром, а я едва мог припомнить; спрашивали, куда я иду, а я не знал. И самое удивительное, люди помогали мне, хотя я их об этом совершенно не просил – ни словом, ни даже взглядом. Попрошу стакан воды – а они несут стакан чаю или молока, а затем обязательно что-нибудь съестное. Вскоре это существование стало казаться мне этакой короткой жизнью-жертвой: я убивал какое-то количество бессмысленных часов ради тысячи лучших взамен и, проснувшись, преклонял колени перед солнцем, возвещающим новый день, и благословлял канун воскресенья, знаменующий исход недели.

Так, скитаясь из города в город, из-шира в-шир, через два месяца я оказался в Девоншире, на пути к Плимуту. Крупные города, эти средоточия торговли, притягивали меня словно магнит; думаю, то была потребность иметь некую цель пути, потому что, как правило, уже на следующее утро голод гнал меня в провинцию. Вблизи городка под названием Тотнес я встретил джентльмена верхом, который великодушно избавил меня от голода по крайней мере до самого Плимута. Остановив лошадь, он поинтересовался, куда я иду. И кажется, немало удивился, узнав, что в Плимут.

«Ах, ну да, – сказал он, потупившись на мою деревяшку. – По крайней мере, ногу вы натрудите только одну. Утешение, конечно, малое, но всё же». И следом в мою ладонь упали три серебряных шиллинга.

В целом же девонширцы напоминали скорее преуспевающих колонистов в заокеанском краю, поэтому даже без учета этого конного благодетеля я преуспел здесь больше, чем в иных графствах. Но и круче всего мне пришлось тоже здесь, что связано с суровостью погоды и трудностями в поисках ночлега. Однажды я решил заночевать на убранном пшеничном поле и, как обычно в таких случаях, соорудил домик из дюжины с лишних снопов: застелил соломой сырую землю, с трех сторон поставил стены от ветра, настелил крышу от росы, внутри оставив места ровно для того, чтобы поместиться самому.

Не успел я понежиться в тепле и сухости, как начался дождь. Уже через полчаса с крыши капало вовсю, капли становились всё крупнее, и через час текло целыми струями. Вставать и искать убежище в полной темноте было совершенно бессмысленно. Дождь лил десять часов и промочил меня до костей, а не до нитки – до нитки промокают те, кто убегает из-под ливня. Что же, это просто еще одно испытание на моем тернистом пути, думал я, отнюдь не собираясь сдаваться. Утром, отойдя подальше от дороги, я растянулся спать, предоставив горячим солнечным лучам делать свое жаркое дело.

Еще дважды или трижды я попадал в подобную передрягу, но не подхватил даже насморка.

Но, пожалуй, худшее из полевых приключений случилось со мной в конце сентября в соседнем с Девонширом Сомерсете, когда я уже повернул обратно в Лондон. И не порывы ветра, не шум дождя, не шорох листьев, не взмахи веток, не промозглая дрожь, не бескрайнее – ни амбара, ни заброшенного дома – пустое поле – отнюдь не они лишили меня мужества; но виной тому был смех – дикий, дерзкий и как будто бы уничижительный смех. В тот вечер я долго обходил то ли парк, то ли огороженный лес и уже начал думать, когда же он кончится, а он всё не кончался.

Наконец на третьей миле он как будто бы кончился: в просвете справа мелькнули ровные ряды пшеничных снопов, сложенных в бабки по трое. Если бы не этот парк, рухнул бы в первую же бабку и уснул мертвецки, думал я, остро ощущая груз долгого дня и промокшей одежды. Наконец усталость взяла свое, и я остановился, понимая, что больше не сделаю и шага, но еще не набравшись смелости перейти зеленую полосу, в которой могла водиться дичь и, стало быть, ступить в нее означало серьезно преступить закон. Я всё еще колебался, как вдруг заметил белую калитку и от нее – тропинку в поле. Темнело со скоростью света, и я понимал, что уже через четверть часа сарай нельзя будет отличить от жилого дома. Это придало мне решимости: я открыл калитку, быстро пересек по тропинке парк и замер на краю поля, жадно ловя звуки. Фух, вроде никого. Я взял сноп и уже собирался постелить лежанку, как вдруг меня огрело смехом – раскатом смеха, долетевшим с дороги. Я выронил сноп и пригнулся. Ясно как день: человек заметил, как я обустраиваюсь на ночлег, и безжалостным смехом дает мне об этом знать. И конечно, уже отправился оповестить своих, так что спокойного сна мне не видать, хорошо, если удастся часок вздремнуть, и тем не менее, твердо решив никуда не идти, я продолжил стелить лежанку. Но лишь поднялся в полный рост, как снова был жестоко осмеян серией продолжительных раскатов. Здесь надо отвлечься и сказать, что бездомный не может позволить себе такую роскошь, как суеверие: он боится живых, а не мертвых. Если он устал, ему недосуг боязливо вглядываться в темноту подземелья или подвала; если на кладбище его будит голос «А ну, проваливай с