Читать «Автобиография супербродяги» онлайн

могилы!», его первой мыслью будет «кладбищенский землекоп или смотритель» и лишь двенадцатой – «душа покойного хозяина». Поэтому, хоть смех звучал так таинственно и жутко, я и мысли не мог допустить о его потустороннем происхождении. Я пошевелился – раскат смеха, снова пошевелился – снова раскат. Понятно, загадочный смехач реагирует только на мое движение, стоит мне замереть – наступает тишина. Тут уже было не до ночлега; вооружившись увесистой дорожной палкой, я занял оборонительную позицию, испуганно шаря взглядом по массе деревьев, откуда каждую секунду мог выскочить этот сумасшедший и в два прыжка оказаться рядом. Кажется, эти приготовления вызвали новый приступ веселья, но едва я замер, смех снова затих. Я стоял, не зная, что предпринять. Раз ни о каком сне не может быть и речи, очевидно, с проклятого места нужно уйти.

Решено. Я направился к калитке, но не успел сделать шаг, как снова раздался раскат смеха, на этот раз продолжительный, словно аккомпанируя моему позорному бегству. Но вот и калитка. Едва ощутив ногой дорогу, я обрел былую уверенность и, уже досадуя на себя, обернулся, думая увидеть мелькнувшую во тьме спину какого-нибудь деревенщины, довольного тем, что лишил меня сна; но, как ни странно, не услышал ничего и не увидел никого: дорога в обе стороны была пуста. Наконец-то я вспомнил о сверхъестественном и бросился бежать, поминутно оборачиваясь, не летит ли что-нибудь следом, и бежал, пока не выскочил за ближайшую к про́клятому парку деревню. С тех пор я не раз возвращался в мыслях к этой ночи. Положим, какой-нибудь придурковатый пахарь или батрак шел с работ, остановился и решил пошутить, но допустить, что он так увлекся своим розыгрышем – нет, это было слишком, раз-другой хохотнув и крикнув, он бы просто пошел дальше. И если ему хватило дерзости столь методично высмеивать меня издалека, то почему он, как последний трус, умчался восвояси или спрятался за деревьями?

Дикий смех по-прежнему звучал у меня в ушах: несомненно, человеческий, но всё же от него веяло чем-то потусторонним. После долгого раздумья я пришел к единственно возможной разгадке, что моим истязателем была птица: сбежавший попугай или какой-нибудь другой пересмешник. Впрочем, разгадка так себе: ни до, ни после я не слышал, чтобы птица подражала человеческому голосу настолько совершенно. Несмотря на свинцовую усталость, я покинул про́клятое место и шел всю ночь, впервые в жизни оказавшись во власти суеверия.

Если же я случайно обустраивался на ночь возле гнезда и пернатые родители начинали метаться с ветки на ветку, испуганно и отрывисто крича, я даже в сумерках без колебаний перемещал свой бивак, часто в ущерб крепкому сну; двуногие собратья волновали меня в гораздо меньшей степени: идут себе и идут…

Просил я, только когда приходилось совсем туго, потому что боялся того соблазна, что возникает из успеха, стоит утратить стыд.

Однажды на крутом подъеме я встретил хорошо одетую пару, мужчину и женщину. Беседуя, они не спеша катили велосипеды по слишком отвесному для езды склону – словом, были влюблены. Когда я почти поравнялся с ними, леди достала кошелек и, передав что-то своему спутнику, кивнула на меня через плечо. Джентльмен кивнул в ответ и тут же обернулся ко мне. Но ни он, ни она не знали, с чего начать, и немудрено: хорошо помочь страждущему, а вдруг – подашь шиллинг и заденешь гордость порядочного бедняка из ближайшей деревни? Чтобы укрепить их во второй версии и не слышать их разговора, поравнявшись с ними, я припустил что есть мочи.

Да уж, хороший из меня попрошайка: деньги сами просились в карман, оставалось подать голос, намекнуть взглядом… Отойдя на вежливое расстояние, я обернулся: леди огорченно прятала монету в кошелек. Ее спутник смеялся, очевидно, доказывая ей, что человек, наверное, не так и бедствует, раз просто прошел мимо: наверняка он просто идет домой. У меня же в тот день за душой не было ни гроша.

Дни собирались в недели, недели – в месяцы, наступил октябрь. Если раньше я довольствовался одной-двумя цивилизованными ночевками в неделю (сообразно поступающей мелочи), то теперь должен был искать ночлег каждый день. Холода догнали меня в Суиндоне, куда я уже заходил по пути в Девоншир. Первую половину жертвенного пути я выдержал достойно, но оставалась вторая, которая в соответствии с характером времени года нуждалась в совершенно иных средствах. Ежедневная крыша над головой требовала пусть небольшого, но ежедневного дохода, иначе никак, и тогда я вспомнил, что у меня есть разрешение на торговлю вразнос. Три последних пенни были потрачены на две дюжины пар шнурков, и вскоре старый новый лотошник стучался в двери суиндонцев. Сказать, что торговля пошла – не сказать ничего; и, думается, секрет столь ошеломительного успеха прост: в этом рабочем городке почти нет офицеров на половинном жалованье и дутых аристократов, которые не могут позволить себе и всё же считают необходимым жить в роскошных виллах в окрестностях королевской резиденции. Отзывчивые сердца этих бедных тружеников, казалось, знали о нуждах ближнего. Как часто всё происходило в полном молчании. Они брали шнурки, протягивали пенни и с понимающей улыбкой закрывали дверь. А сколько раз случалось, что заплатят и шнурки не возьмут. Наторговав на хлеб, сигареты и ночлег за полчаса, а то и быстрей, я откладывал мешок: наживаться на доброте этих замечательных людей было попросту свинством. Да-да, именно сигареты: за две недели в Суиндоне не было вечера, чтобы я отказал себе в пол-унции табаку и оберточной бумаге за полпенни. Единственной ложкой дегтя в этой бочке меда был нищий старик, мой сосед по ночлежке.

«Ей-богу, парень стоял бы ты лучше с протянутой рукой», – крутил он свою бесконечную шарманку. С его точки зрения, безногому, безрукому, слепому, парализованному или хромому гораздо выгодней стоять или сидеть с парой шнурков, коробком спичек или любой подобной мелочью в каком-нибудь людном месте, вызывая жалость прохожих. «Главное, выставить напоказ свою беду, тогда и бойкий язык не нужен», – поучал меня старик, прибавляя, что даже здоровый человек, притворившись увечным, вполне может заработать шиллинг или два в день. В итоге бойкий язык настойчивого соседа всё же пробудил во мне решимость: я трижды выходил из ночлежки, морально готовясь встать с протянутой рукой, но трижды поворачивал назад. Призна́юсь, что при последней попытке рука-таки была протянута, но в месте столь глухом, что, к сожалению, мимо никто не прошел.

Перед выходом из Суиндона я отправил письмо в Канаду, в котором просил друга как можно скорее прислать в Лондон один фунт, пообещав вернуть сразу после Нового года. На эти деньги я намеревался прожить вторую половину декабря, дабы