Читать «Автобиография супербродяги» онлайн

встречаются домохозяйки, которые видят в нашем брате дельца и пытаются сбить цену, в чем – несмотря на уверения, что эти полпенса с двух пар могут стоить бедняге ночлега и ужина, – в итоге преуспевают – несмотря на эти редкие досадные случаи лотошник средней руки должен признать, что наваривает с восемнадцати пенсов восемь или девять шиллингов и, что немаловажно, уйму дармовой еды. К тому же шнурки не обрывают рук и умещаются в кармане пиджака. Еще одно важное преимущество: промок под дождем до нитки, неудачно прилег на траву – не стоит отчаиваться, ничто не потеряно. Измятые, спутанные, со ржавыми наконечниками – шнурки лишь ярче поведают грустную историю ночи под дождем, что, несомненно, обернется звонкой медью и сохранит лотошнику его товар.

Но несмотря на наличие столь легкого и прибыльного товара, существует два бродячих типажа, которые ни за что не снизойдут сделать вид, будто занимаются торговлей. Речь о войщике и честном побирушке. Первый зарабатывает на жизнь силой собственного голоса, то есть поет в общественных местах. И если профессиональному исполнителю платят за мягкость, мелодичность и диапазон вокала, то доход войщика обратно пропорционален его вокальным способностям. Чем гнусней он хрипит, тем лучше ему платят. Его язык – напильник, сглаживающий шероховины самого черствого сердца.

Его вокал – кудахтанье старой курицы, несущей золотые яйца. Его певческий голос – алхимия дисканта, контральто и баса, открывающая окна верхних этажей и двери и рождающая серебряную капель, стучащую с беспримесным звоном у его ног. Но если голос не имеет значения, в чем тогда его искусство? Не поверите, но в выборе песнопений, которые должны быть одновременно простыми, рвущими душу и широко известными. Предоставьте войщику подобрать незамысловатую арийку, простенькую песенку с вариациями – вариации обычно заключаются в том, что хороший войщик вынужден проглатывать часть слов, наклоняясь за монетами – предоставьте ему, как я уже сказал, подобрать слова – а уж слушатель подберет чувства. Чувства же самого войщика, очевидно, защищены от воздействия собственного песнопения: поневоле очерствеешь к тому, что исполняешь по полсотни с лишним раз на дню десять или пятнадцать лет подряд. И вызывать на бис его уж точно не стоит, разве что пообещав приличное вознаграждение. А если серьезно, пение сидит у него в печенках, так что, если на гулянке в ночлежном доме заводят песню, а кто-то, тем более трезвый, отмалчивается в углу, будьте уверены, что это войщик. И, заметьте, никто не просит его присоединиться, зная, что голос его безнадежно испорчен многими годами ремесла. Что касается иерархии нищенских ремесел, сам войщик мнит себя на ее вершине: его товар не иссякает, не требует пополнения, а инструмент ничего не весит и легко умещается в горле, в то время как подлинный голос спит в его груди непробудным сном. Несмотря на все ужимки, войщик не потеет, не вкладывает душу и уж точно не сжигает себя дотла.

Но в глазах честного побирушки что войщик, что лотошник заслуживают одинакового презрения, более того, кривясь, он называет войщика трудягой. «Таскать шнурки, иголки, спички и прочую ерунду или распевать на всю улицу, сообщая о себе копам, – увольте, но это не по мне, – рассуждает он. – Или представьте, хозяин за домом, куда не долетает голос войщика, зато дохожу я. Лотошник получает пенни за пару шнурков, за которую отдал фартинг, я же получаю целый пенни из ничего. И перепутать нас невозможно: я заявляюсь с пустыми руками и с порога говорю, мол, так и так, помогите на ночлег и ужин».

Именно такое высокое мнение о своем нищенском ремесле и боязнь пробовать что-то новое и поддерживает организм нищенства в равновесии: каждый занимается своим делом и меняет род занятий крайне редко.

Что правда, бдительность полиции и ужесточение законов могут поспособствовать тому, что войщик переквалифицируется в честного побирушку, но не лежит к этому у него душа, и потому карман, как правило, остается пуст.

Он мечтает выйти в тихий переулок и завести свои старые песни. Зато честному побирушке всё нипочем: незаметный, как тень, он подбирает ключи ко всему: к магазинам, к трактирам, к частным домам и даже к пешеходам. Единственное, в свои рабочие дни он должен поддерживать вид честного труженика – и тогда трактирная стойка принесет ему гораздо больший урожай, чем какому-нибудь праздному артисту: людей скорее разжалобит просьба помочь временно безработному, чем песня или танец.

Сколь часто проходя мимо уличного певца или заметив приближающегося человека со шнурками и спичками, прохожие ускоряют шаг, но честный побирушка успевает расположить к себе, прежде чем жертва поймет его цель.

О достоинствах различных нищенских профессий мы много рассуждали с Длинным Джоном, честным нищим, которого я встретил в Оксфорде. Чем он только ни промышлял до этого: торговал шнурками с лотка, выл церковные псалмы, пел футбольные гимны в пивных, даже пробовал себя как танцор – всего не упомнить. «…Но, – говорил он, – должен признать, что сейчас я получаю гораздо больше денег, тратя гораздо меньше сил».

Узнав, что мне тоже в сторону Лондона, Длинный предложил идти вместе. «…Если ты, конечно, не против. Выйдем прямо завтра. Кстати, – продолжил он шепотом (разговор шел на общей кухне), – по дороге есть дом, где можно заработать минимум по шиллингу. Каждому. Живет там бывший армейский офицер, очень богатый. Делает вид, что терпеть не может старых служак, и если те просят у него денег, сперва их бранит, потом муштрует, затем снова бранит, а на прощание дает по два шиллинга каждому. Умеешь выполнять команды?» – «Нет, – ответил я. – Я и в армии-то не был». – «Это ты зря, – огорчился Джон. – Значит, каждый получит на шиллинг меньше. Не станем врать, будто мы оба старые солдаты, а то можем вовсе пролететь. Довольно с нас и двух шиллингов на двоих». На том и порешили.

Наутро мы отправились в путь и, не прошло и двух часов, остановились у ворот усадьбы. Недолго думая, мы по-хозяйски зашагали подъездной аллеей, пока нашему взгляду не открылся большой роскошный особняк. На звон колокольчика вышел слуга.

На вопрос, дома ли хозяин, он ответил отрицательно, но по секрету сообщил, что зато есть хозяйка. Понятно, наша задача, как понимает всякий бродяга, не менялась, единственно, бороться оставалось лишь за причитающийся нам гражданский шиллинг, поскольку леди не могла подвергнуть нас строевым испытаниям и, стало быть, надбавка старым служакам пропадала. На нашу беду, мой честный побирушка понадеялся, что проверить нашу выправку хозяйка не сможет и выдаст нам двойную плату, не подвергая опасности муштры или пристальных расспросов, а потому надумал заявить, что оба мы старые служаки. «Попытка не пытка, – шепнул он мне, – говорить буду я».