Читать «Автобиография супербродяги» онлайн

даже самых вежливых соседей. И, похоже, это действительно так, поскольку и через несколько недель после нашего отъезда желающих заселиться по-прежнему не находилось – и это несмотря на заманчиво низкую плату и красоту вокруг.

Каждое утро к заднему крыльцу прилетала зарянка. Возможно, минуты, в которые я зазря кормил зарянку, стоило выделить на попытки снискать расположение хозяйки…

Как же неприятно, что особа столь взбалмошная имеет власть распоряжаться временем других – заселять на несколько дней, а после без предупреждения выселять, не объяснив причины. И какую пенку с ее болезненного непостоянства, должно быть, снимают ее адвокаты! А они еще имели наглость и настойчивость просить меня заплатить за вторую неделю – и это после трудного заезда на высокий холм и не менее трудного выселения. Плачу́ до сей поры… Полдюжины таких клиентов – и ушлый юрист оденет жену и дочерей в шелка, а сыновьям обеспечит превосходное юридическое образование. А еще я узнал, что хозяйка глубоко религиозна.

Поэтому, несмотря на гневное «Ноги этих людей в моем доме больше не будет!», я уверен, она горячо помолилась, чтобы ноги наши ступили во много лучшие небесные апартаменты.

Не удивлюсь, если эта последняя глава родилась единственно чтобы донести читателю житейскую мудрость: «Не бери внаем жилье, если через забор живет хозяйка или хозяин» – по сути, готовую пословицу. И если для большинства такое предостережение излишне, то бедному бродяге вроде меня, который устал от скитаний и жаждет уединиться в тишине, оно точно не повредит.

Так, незаметно и тихо, летела моя жизнь, словно темная планета среди ярких небесных тел, чтобы напоследок озарить свои окрестности несколькими лучами, которыми многие согрелись, а некоторые, как уже известная хозяйка, обожглись.

Возможно, я переоценил или, наоборот, недооценил некоторых своих героев, но я писал, как помнил, без преувеличений и тем более без выдумок. Я не скрывал благодарности к тем, кто протягивал мне руку дружбы, и насколько мог не разбрызгивался желчью в адрес недругов. Простите, если не преуспел в последнем, и трижды простите, если потерпел неудачу в первом. И поскольку единственной греховной формой невежества является предвзятость, я как мог старался быть невежественным без предвзятости.

Вот и все мои удачи-беды, и если я откровенно рассказал о том горьком, в чем виноват сам, то не вижу причин скрывать горчайшее, в чем были виноваты другие. И пусть читатель предается сомнениям, сколько сочтет нужным, – это не порок, в отличие от нежелания доискаться правды. Но сколько бы господ ни ставило под сомнение мои слова, меня утешает мысль, что множество косноязычных и безденежных, и потому бессловесных бедняков, как в зеркале увидят в них свою жизнь. Но утешает ли?

Что, если они только глубже осозна́ют свои страдания и беспомощность в руках власть имущих?..

«Гляди – на то же и глаза»: Уильям Генри Дэвис и его книга

«Автобиография супербродяги» («The Autobiography of a Super-Tramp», 1908) – не первое, но всё же раннее произведение валлийского писателя Уильяма Генри Дэвиса (1871–1940) и первый его напечатанный опыт в прозе. На момент его публикации автору было уже тридцать семь. Не предельный возраст для дебютанта (популярнейший в те годы Джозеф Конрад начал печататься в тридцать восемь, прогремевший полвека спустя Уильям Голдинг – в сорок три и т. д.), и всё же немалый. Явление такого писателя всегда вызывает у читателя удивление. Почему начал так поздно? Вероятно, собирал материалы для книги, осмысливал увиденное, ставил руку?.. И то сказать. До «Автобиографии…» Дэвис выпустил только два поэтических сборника – «Убийца душ» («The Soul's Destroyer», 1905) и «Новые стихотворения» («New Poems», 1907), оставив в столе или бросив в камин множество неизданных опусов. В последующие годы он напечатает еще множество сочинений – очерков, эссе, статей в журналах и периодике, сборников и циклов стихов, – будет популярен среди современников, будет дружен с У. Б. Йейтсом и Х. Беллоком; его творчество поразит молодого Эзру Паунда. Однако как прозаик У. Г. Дэвис войдет в историю литературы именно как автор «Автобиографии…», написанной, по собственному его признанию, всего за шесть недель, вместившей в себя шесть лет необычайной, бьющей кипучим ключом, невероятной жизни и ставшей одним из ярчайших явлений в истории бродяжной литературы.

* * *

Бродяжная литература (vagabond literature), в рамках европейской словесности будучи течением молодым, имеет, однако, давние традиции и исключительно глубокие корни. Она наследует многим течениям и жанрам, возникавшим в различные времена; среди них, с одной стороны, античная мениппея, средневековое житие, пикареска, авантюрный роман; с другой же – традиции медитативной лирики, элегий, кладбищенской поэзии и т. д. Нетрудно различить здесь и черты исповеди с ее стремлением сказать что-то предельно личное – и в то же время разотождествиться с собой, сделать свое – общечеловеческим. Развившаяся из столь различных истоков, бродяжная литература стала уникальным явлением, получившим развитие на протяжении XIX века.

За два года до публикации книги Дэвиса, в октябре 1906 года, в Лондоне увидело свет исследование Артура Комптон-Рикета «Бродяга в литературе» («The Vagabond in Literature»). Рассуждая об истоках заявленного в заглавии архетипа, автор пишет об особом роде ментальности, мышления, сформировавшегося в XIX веке и позволившего бродяге полноценно вступить в чертоги высокой литературы. Ученый прослеживает богатую традицию литературного странничества, от «странников умозрительных», таких как Уильям Хэзлитт и Чарлз Лэм, через трансценденталистов Ральфа Уолдо Эмерсона, Генри Дэвида Торо и близкого к ним Уолта Уитмена к странникам буквальным – Джорджу Борроу, о котором речь впереди, Ричарду Джеффрису, автору автобиографической «Повести сердца моего» («A Story of My Heart», 1879), Роберту Льюису Стивенсону, в юности исходившему вдоль и поперек несколько графств, и некоторым другим. Затрагивались в книге и русские писатели – Лев Толстой, Максим Горький, – и отмечалось, что в русской литературе фигура бродяги в тексте «не исключение, а скорее правило».

В своем труде А. Комптон-Рикет проводит и важные разграничения. Так, он разделяет понятия «бродяжничество» и «богемианизм», или «цыганство» (Bohemianism). Отмечая общую для «бродяг» и «богемцев» тягу к природе, к естественной жизни, «охоту к перемене мест», антиурбанизм, неприятие мещанской культуры и прочее, он отмечает, что второе из этих течений является, скорее, игрой, тогда как первое – проявлением истинной сущности. «„Богемец“ старается быть собою главным образом напоказ – но бродягой можно быть лишь по духу. В душе своей „богемец“ не так уж и чужд привычной нам жизни; в нем нет того кочевого инстинкта, который живет в бродяге».

Для XIX века игра в «богемца» и в «цыгана» (в английском эти слова омонимичны – «bohemian») была весьма характерна. Совершив прогулку, «паломничество» в добрую старую Англию, будь то налегке или со всеми удобствами, авторы возвращались в свои офисы, за конторки, мольберты и письменные столы. Подобные странствия были