Читать «Автобиография супербродяги» онлайн

не образом жизни, а родом цивилизованного досуга – подобно переодеваниям аристократов в живописных крестьян и пикникам «а-ля русти́к», распространенным в XVIII веке. Подлинные бродяги встречались в те годы в литературе сравнительно редко – и всё-таки, однако, встречались. Можно вспомнить, например, героя поэмы Мэтью Арнолда «Ученый цыган» («The Scholar-Gypsy», 1853), вдохновленной легендой XVII века об оксфордском школяре, который, наскучив университетской рутиной, пустился с цыганами изучать «науку жизни». Был, разумеется, и Лавенгро, герой автобиографической дилогии Джорджа Борроу «Лавенгро: мастер слов, цыган, священник» («Lavengro: the Scholar, the Gypsy, the Priest», 1851) и «Цыганский джентльмен» («Romany Rye», 1857), романов настолько популярных во второй половине XIX века, что У. Г. Дэвис попросту не мог их не знать. Был, наконец, и Кеннет Грэм, будущий автор повести «Ветер в ивах» (вышедшей в том же году, что и «Автобиография»), а в конце XIX столетия – эссеист, автор очерков о бездельниках и о странствиях по английскому тракту: «Песни о дороге» («Romance of the Road», 1891), «Песни о поездах» («Romance of the Rail», 1892), «Одинокого путника» («The Fellow that Goes Alone», 1894) и, наконец, «Ссыльного цыгана» («A Bohemian in Exile», 1891) – истории мистера Фотергилла, истинного «богемца», которого позвала бродяжная жизнь и который пустился искать «ту самую Англию», исконную, стернианскую, «Англию Лавенгро и пастора Адамса», страну, что, укрытая от обывательских взоров, существует тихонько где-то и в наши дни.

Упоминания бродяг встречаются и в викторианской поэзии. Здесь можно вспомнить стихи крестьянского лирика Джона Клэра, описывавшего жизнь коробейников, кротоловов, книгонош и прочих перехожих ремесленников. Но особенно явственно идеология бродяги выражена в стихотворении шотландского поэта Джона Дэвидсона «Христарадник» («A Loafer», 1894) – монологе лирического героя, пустившегося по дороге странствий:

Ремесел я не изучал,Но овладел судьбой:Я долю лучшую избрал,Без страхов, без надежд – покой.Приемлю равно боль и страхИ жду с протянутой рукой.Пер. Я. Ю. Старцева

Герой Дэвидсона противопоставляет себя мещанскому миру, «скопищу людских телес», что полнят «гнилостный Ист-Энд» и крупнейшие улицы Лондона: «На Пикадилли – сбор теней, / Сиянья глаз и щек. / О стать, о красота – за ней / Я вижу тлен!» Христарадник мнит себя единственно живым среди мира умертвий, бессильных услышать божественный зов, еле слышно несущийся сверху, из «распоротых небес» и от облаков, плывущих над крупными городами.

Итак, как видим, литературные «богемец» (цыган) и бродяга – это явно различные персонажи. Первый из них ближе к природному человеку, идеалу Р. У. Эмерсона и Г. Д. Торо, восходящему, в свою очередь, к Ж.-Ж. Руссо. Он не боится труда, знает много ремесел; побирушничество, напротив, ему претит. Так, герой Борроу – англичанин, причастившийся цыганской жизни, – не только не гнушается самых разных работ, но и живет на получаемый от них достаток: он гнет подковы, шьет одежду, мастерит конскую сбрую, лудит котлы и кастрюли, изучает новые языки; однажды, чтобы не умереть с голоду, он пишет за четверо суток большой роман, тем самым существенно подрывая здоровье, – но при этом никогда, ни при каких обстоятельствах не стоит с протянутой рукой.

Характерно и разное отношение «богемца» и бродяги к деньгам. «Богемец» уважает деньги и знает им счет; отказавшись от дома, доставшегося в наследство, он готов потратить изрядную сумму на то, чтобы обустроить свою повозку и путешествовать со всеми удобствами (именно так поступает мистер Фотергилл, герой эссе К. Грэма). Бродяга, унаследовав наличные или недвижимость, должен непременно прокутить их или пустить с молотка. Он нещадно транжирит деньги, и они разлетаются, как листва под порывами осеннего ветра. Легкое отношение к деньгам – еще один выпад бродяжной литературы против общественных норм, на сей раз – против классической викторианской прижимистости.

Конец XIX века быль отмечен ускорением темпа жизни, скорым маршем прогресса и увеличением скоростей. В разные концы страны устремились поезда-экспрессы; сельскую местность наводняли велосипеды и первые мотоциклы; прокладывались и первые скоростные шоссе – гудронные магистрали, по которым неслись автомобили («Закон о красном флаге», существенно ограничивавший скорость передвижения, был отменен в 1896 году); в год выхода «Автобиографии…» по небу над Англией промчится и первый аэроплан. Чувство жизни, летящей мимо – и, главное, летящей зазря, – преследовало в те годы типичного англичанина, раба конторки и письменного стола; его манили авантюры, активные действия, которые позволили бы ему полнее, ощутимее почувствовать жизнь. Страх жизни бессмысленной, растраченной ни на что, обретал тогда и зримые образы. К примеру, в эссе К. Грэма «Куда ни кинь, всюду клин» («Long Odds», 1895) герой, работник Банка, встречает на проспекте фигуру в темном плаще: держа в руках гроссбух, она вычеркивает по очереди из него имена людей и приближается постепенно к его собственному имени; устрашившись этого образа, осознав никчемность своего бытия, банкир немедленно увольняется, бросает привычную жизнь и сбегает в Италию, чтобы гулять там вдоль берега, любуясь на абрикосовый закат, и подбирать на песке морские звезды. И всё-таки подчеркнем: это путь «богемца», путь человека зажиточного, а бродягу, пусть и выбравшего подобный же вектор, ждала иная судьба.

Наряду с литературой о бродягах и о богемцах существовал и еще один род словесности – так называемая «литература клерков» (clerk literature). Ее герой, как правило, английский конторский труженик, бедный писарь или счетовод, мечтающий, однако, о лучшей жизни, всем сердцем взыскующий ее. Прогулка за город для него – род благостного паломничества, песнь жаворонка в небе – хвалебный гимн; Лондон же, напротив, предстает для него кромешным адом, населенным демонами и чудовищами (в духе У. Блейка и Т. Карлайла), ежечасно пытающимися его погубить. Среди этих чудовищ – зловонные шумные поезда, подобный Маммоне начальник, тысячеликая насмешливая толпа, тиран-арендодатель и даже передовицы газет, «застящие небеса, словно крылья драконов»; себя же самого клерк нередко видит паладином, бьющимся изо дня в день с подобными исчадиями сатаны – и доблестно, но неизбежно погибающим.

На первый взгляд, между клерком и бродягой пролегает очевидный водораздел. Клерк – лишь мечтает, бродяга – действует (вспомним слова «подумано – сделано», рефреном проходящие через роман Дэвиса). «Много было таких, кто дерзнуть не осмелился, – пишет К. Грэм в эссе «Извечное перепутье» («Eternal Whither», 1892), – и вповалку они рассеяны по бесплодным полям, что раскинулась пред Вратами Ада». Если в литературе клерков мещанский быт – одежда, домик, камин, семья, льняные простыни – составляют высшую ценность, то в бродяжной всему этому грош цена. Если клерк экономит каждую монетку, пытаясь, подобно герою Дж. Дэвидсона, «счесть десять шиллингов за фунт», то бродяга сорит деньгами, бездумно и необузданно, ведь он знает, что они так же запросто возвратятся к нему. Оковы, удерживающие клерка в его бытии, во многом коренятся в его сознании.

«Освободившись от опостылевшей конторской службы, он откровенно признается, сколь сильное влияние рутина оказывала (и продолжает