Читать «Автобиография супербродяги» онлайн

оказывать) на его жизнь, – пишет А. Комптон-Рикет. – Это совсем не то, как мыслит бродяга».

И в то же время бродяжная литература и литература клерков оказываются во многом друг другу родны. И прежде всего их сближает высокая гуманистичность. В них обеих звучит веское «слово за человека», изреченное еще ранними гуманистами (Дж. Боккаччо, Ф. Рабле и др.) и подхваченное гуманистами викторианскими. Главными ценностями и там и там остаются душевная свобода, милосердие, умение не проводить границы по социальному статусу и толщине кошелька, не судить по одежке. «А ну-ка, что у вас за сюртуком? / Да не бумажник, милый мой, – душа!» – говорит своему визави, мистеру Среброусту, герой стихотворения Дж. Дэвидсона «Баллада о тридцати шиллингах» («Thirty Bob a Weel», 1894). Главными качествами души здесь становятся человечность, доброта, сердечная чуткость; и сломленный жизнью клерк, и бездомный христарадник – ничем не худшие люди, чем всякий из нас, и авторы неустанно напоминают о том читателям.

Есть в упомянутых течениях и другие смежные места – например, любовь их героев (бродяги и клерка) к книгам. Впрочем, мотивы у этой любви зачастую различны. Клерк, к примеру, подчас может заделаться городским бродягой, ворошащим книжные развалы в поисках того самого драгоценного фолианта, как в стихотворении Э. Лэнга «Баллада о книголюбе» («Ballad of a Bookhunter», 1881):

Лазурь небес и луч златойНе привлекут унылый взглядТого, кто в заводи мирскойВсё удит счастье наугад.«Но где ж он, баснословный клад?..»Проходят дни… прилавки сиры.На полках богачей стоят«Бодони», «альды», «эльзевиры».Пер. Г. А. Велигорского

Впрочем, порой книги притягивают клерка и по другим причинам. Так, Леонард Баст, герой романа Э. М. Форстера «Говардз Энд» («Howard's End», 1910), надеется благодаря чтению, приобщению к высокой культуре «вырасти» над собою самим – а в итоге погибает, будучи погребен под рухнувшим на него книжным шкафом. Бродягу – героя Дэвиса книги также влекут (см. об этом чуть далее в тексте), но руководим он не совсем тягой к знанию: они для него, скорее, компас, что не позволит потеряться в мире крепких напитков и не менее крепких слов, ночлежек, попоек, ночных кутежей и путешествий на товарных вагонах.

* * *

«Автобиография супербродяги» произвела на своих издателей – в том числе на рекомендовавшего ее к публикации Бернарда Шоу – большое впечатление прежде всего своей самобытностью, естественностью изложения, удивительным сочетанием неприглядных, натуралистических порой эпизодов – и певучести авторского языка: «Со страниц мистера Дэвиса на меня глядела подлинная невинность, слагающая незамысловатые стихи о всяких мелочах <..>. Не будь автор невероятно чутким и тонким поэтом, я объяснил бы необыкновенную безмятежность повествования чудовищной черствостью». При этом, вопреки утверждению Шоу, увидевшего в У. Г. Дэвисе «невинность, слагающую незамысловатые стихи», «Автобиография…», как нам кажется, не так уж проста и выдает в своем авторе человека, укорененного в литературной традиции.

Викторианская эпоха располагала к мифотворчеству, и многие крупные писатели в ту пору творили свой миф. Не стал исключением и Дэвис. С первых же строк книги он создает миф о своей жизни: рожденный в трактире, внук морского волка (отчего его речь изобилует судовыми словечками), «злостный прогульщик», промышлявший уже сызмальства воровством, и изрядный задира, который «дрался так часто, что многие родные прочили мне будущее профессионального боксера»; при этом он регулярно оказывается бит, в чем также не стесняется признаваться, и это вновь сближает его с классическим пикаро. Окончив школу, недовольный должностью подмастерья (по сути, того же клерка), он пускается в морскую авантюру – подобно герою знаменитого романа Д. Дефо, служившего образцом для многих романистов на протяжении веков, – и попадает за океан, где вынужден в поисках счастья стать «профессиональным» бродягой.

Что же представляла собой жизнь такого бродяги? Дэвис, изображая ее, раскрывает пред взором читателя подлинный антимир: он показывает жизнь вне классических рамок – рабочей недели, праздников, жалованья, премий, системы отпусков (введенной в Великобритании в 1870-х годах) – и, как следствие, необходимости подчиняться законам социума. На первый взгляд, перед нами – мир абсолютной свободы, в котором всё навыворот, мир, где, по словам Б. Шоу, «британская мораль – ханжество, британская степенность – выдумка, а трудолюбие – порок». Обитают же здесь, по классификации А. Копмтон-Рикета, Дети Вольного Ветра (Children of the Open Air), или Бродяги, которым противопоставлены Дети Крова (Children of the Roof) – обычные жители городов и деревень.

Будучи вырван – пусть и собственной волею странствий – из родных пенатов и отдан дороге, герой принужден жить по новым законам. Теперь главными его заботами становятся поиск ночлега, нехитрой пищи, выпивки, обуви, рубашки и брюк; наличие таковых становится гарантом того, что еще один день проживет он спокойно. Не обитая уже под крышей, где есть постель и очаг, герой оказывается подвластен исконному порядку вещей, и прежде всего – круговороту сезонов. «Но как же беззащитны мы перед облетающим календарем!» – горько восклицает рассказчик. Неласковые стихии становятся для него хозяйками, и читатель, сопровождающий героя в пути, ощущает постоянную переменчивость мира. «Казалось, еще вчера повсюду пели птицы, сады гнулись под тяжестью плодов и даже утренний холодок не нарушал спокойствия сна. Теперь же приходилось жечь огромные костры, поджаривая обращенный к огню фасад, околевая с хребта и всё поглядывая на небо в предчувствии первого снегопада, который в один миг лишит нас последних крох благополучия».

Бродяга живет по воле случая, целиком вверяя себя в руки Господа (на протяжении романа автор недаром многократно ссылается на Ветхий Завет, прежде всего – на «пророческие» книги). Герой-рассказчик и его спутники неоднократно уподобляются вольным птицам, которые «ни сеют, ни жнут», – и, однако же, вынуждены кормиться сами: «огромная камера полнилась щебетом заключенных, но не о воле пели эти пташки – они славили свой плен».

Неудивительно, что в таком мире, где герой живет ото дня ко дню, смерть постоянно ходит где-то поблизости. Она встречается повсеместно и в самых разных обличьях: по ходу чтения перед читателем постоянно встают утопленники, жертвы грабежа и разбоя, несчастных обстоятельств и своей же неосмотрительности; кончина подстерегает их в обличье змеи, притаившейся под кустом, или смертоносного паука, спрятавшегося в походном полотенце. Появляются у бродяги и враги, неведомые обычному человеку: это и скорые поезда, летящие под откос и губящие «висунов» десятками, и жестокие кондукторы, способные скинуть на ходу безбилетного пассажира, и суеверные жильцы, отказывающиеся пустить на постой точильщика и оставляющие его на холодном ветру, и такие же бродяги, не брезгующие расправиться с соседом и ближним из-за лишнего медяка.

Действие романа разворачивается словно в какой-то параллельной истории. Похождения героя приходятся на 1893–1899 годы, однако при этом все события того времени словно бы обходят его стороной. В романе не упомянуты ни Афганский кризис, ни стычки в колониях, ни